Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 34)

Я смотрел на руины, и я чувствовал, как тяжесть этой истории, этой древней боли ложится на мои плечи, как невидимый груз. Я видел призраки прошлого — людей, которые шли по этим улицам, дышали этим воздухом, любили и ненавидели, надеялись и отчаивались.

— Мы идем в замок, — сказал я, поднимая голову и глядя на черные скалы, где в вечернем полумраке угадывались очертания древних стен. — Он еще стоит?

Глеотхайн поднял голову и посмотрел на вершину, туда, где руины замка вгрызались в небо, как когти исполинского зверя.

— Он стоит, — сказал он, и в его голосе послышалась странная, мрачная гордость. — Но он изменился. Время не щадит никого, даже камни.

Портовая часть города почти полностью растворилась в море. Каменные пирсы, когда-то гордо врезавшиеся в воду, теперь торчали из волн, как обломанные, гнилые зубы. Волны, холодные и серые, методично, неумолимо подтачивали остатки причалов, унося с собой осколки плит, обрывки старого каната и песок. Где-то вдалеке, за горизонтом, уже сгущалась ночь, смешивая небо и воду в единую, беспросветную черноту.

— Сюда приходили корабли со всего мира, — сказал Глеотхайн, стоя на краю обрыва. — Они привозили товары и новости, шелк и пряности, рабов и золото. А теперь только вода и ветер. Только пустота.

Мы прошли мимо ржавых, изъеденных соленой водой якорей, наполовину вросших в песок, и изогнутых металлических скоб, намертво схваченных толстым слоем коричневой, шелушащейся коррозии. Они напоминали о кораблях, что когда-то швартовались здесь, о моряках, которые ступали на эту землю с надеждой и страхом.

— Это место хранит эхо прошлого, — сказал Глеотхайн, и его голос стал тише, словно он боялся потревожить спящих. — Если прислушаться, можно услышать голоса тех, кто жил здесь. Их крики, их смех, их молитвы. Они все еще здесь, в каждом камне, в каждом дуновении ветра.

Я закрыл глаза на мгновение, и мне показалось, что я действительно слышу их — далекие, призрачные голоса, шепчущие на языке, которого я не знал, но который понимал сердцем.

Мы вышли на узкую, кривую улочку, где еще стояли кованые фонари. Их железные каркасы покрылись толстым слоем рыжей ржавчины, а стекла давно рассыпались, оставляя пустые, глазницы, в которых ветер завывал тоскливые песни. Где-то в глубине руин, в темноте, капала вода, и этот звук, монотонный и бесконечный, был похож на шепот самого города.

— Мы почти на месте, — сказал Глеотхайн, когда мы вышли к подножию скал. — Замок ждет нас.

Я поднял голову. Там, на вершине черных, отвесных скал, застыли руины древнего замка. Они были похожи на шрам на теле земли, на ребра исполинского мертвого зверя, торчащие из плоти горы. Обломки зубцов, осыпавшиеся бойницы, похожие на пустые глазницы черепа, и в ночном небе над ними — холодные, равнодушные звезды. Ветер носил обрывки тумана, стелящегося между руин, пряча в молочной дымке остатки галерей, арок и лестниц.

— Это и есть трон, — сказал Глеотхайн, и его голос прозвучал в ночи, как похоронный звон. — Трон последнего императора Нетераса. Мы должны найти его.

Мы начали подниматься по вырубленным в скале ступеням, узким и крутым. Они были старыми, изъеденными временем и непогодой, покрытыми мхом и мелкими трещинами, и я чувствовал, как каждый шаг отдает глухим эхом в тишине, разрывая вековое молчание.

— Где мы найдем корону? — спросил Хелвард, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звучал напряженно.

— В тронном зале, — ответил Глеотхайн, не оборачиваясь. — Он в центре замка. Там, где император принимал своих подданных, вершил суды и объявлял войны. Или, по крайней мере, то, что от него осталось.

Мы вошли в замок через огромный, когда-то парадный портал, и я почувствовал, как холод, древний и могильный, проникает в мои кости, заставляя дрожать. Стены были покрыты толстым слоем мха и плесени, и в воздухе пахло древней пылью, сыростью и забытыми тайнами, которые веками ждали, чтобы их открыли.

Мы шли по длинным, извилистым коридорам, где когда-то ходили стражи в блестящих доспехах и слуги с подносами. Теперь здесь были только тени и эхо, только тишина, нарушаемая нашими шагами и дыханием. Где-то в глубине замка слышался странный, шуршащий звук — может быть, ветер играл в разбитых окнах, может быть, что-то другое, что жило здесь в темноте.

— Мы на месте, — сказал Глеотхайн, останавливаясь перед массивными, черными дверями.

Они были сделаны из цельного, полированного обсидиана, и на их поверхности были вырезаны древние, сложные руны, которые едва заметно пульсировали слабым, голубоватым светом. Я чувствовал, как от них исходит сила — холодная, древняя, нечеловеческая.

— Что это? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло в тишине.

— Печать, — ответил Глеотхайн, и его голос был серьезен. — Последний император наложил ее перед самой смертью, когда понял, что его империя падает. Она защищает трон от тех, кто недостоин, от тех, кто пришел с нечистыми мыслями.

— Как мы ее откроем?

Глеотхайн повернулся и посмотрел на Хелварда. В его единственном глазу была странная, почти умоляющая искра.

— Только наследник может открыть ее, — сказал он. — Только тот, в чьих венах течет королевская кровь. Только тот, кто носит в себе печать древнего рода.

Тишина повисла в коридоре, густая и тяжелая. Все смотрели на Хелварда. Он стоял неподвижно, и его лицо, бледное в полумраке, было напряжено.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказал он, и в его голосе, впервые за все время, послышалась неуверенность. — Я не чувствую в себе этой силы. Я не чувствую себя наследником.

— Ты должен, — ответил я, и мой голос был тверд. — Ты — единственный, кто может это сделать, Хелвард. Мы прошли весь этот путь ради этого момента. Ты должен попытаться.

Хелвард медленно подошел к дверям. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали, когда он коснулся холодной, гладкой поверхности обсидиана. Руны загорелись ярче, заполняя коридор голубоватым, мерцающим светом, и я почувствовал, как воздух вокруг нас становится тяжелым, почти осязаемым, и, кажется, начинает звенеть от напряжения.

И в этот момент двери открылись.

Они разошлись в стороны бесшумно, плавно, как вода, открывая проход в темноту за ними. Холод, древний и могильный, хлынул из проема, и я почувствовал, как он проникает под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Ты сделал это, — сказал я, глядя на Хелварда.

Он стоял неподвижно, глядя в темноту за дверями, и его лицо было бледнее обычного.

— Я не знаю, что мы там найдем, — сказал он, и в его голосе была тревога. — Но я чувствую, что это изменит все.

— Это и есть наша судьба, — сказал Глеотхайн, и его голос был тих, но тверд. — Мы должны идти.

Мы вошли в темноту, и двери за нами бесшумно закрылись, отрезая нас от внешнего мира, от света и воздуха. Мы были одни в сердце империи, и я знал, что пути назад больше нет.

Глава 11: Тени прошлого и пробуждение тьмы

Двери из черного обсидиана открылись медленно, с протяжным, глухим скрежетом, который эхом разнесся под высокими сводами, словно сам замок, древний и уставший, не хотел впускать нас в свои тайные недра. За ними открылся огромный, величественный зал — тронный зал Империи Нетерас. Даже в своем разрушении, в своей вековой смерти, он сохранял величие, которое заставляло сердце биться быстрее.

Колонны, когда-то белые и сияющие, теперь покрытые глубокими, черными трещинами, уходили вверх, теряясь в непроглядном полумраке под самым потолком. Пол был выложен черными и золотыми плитами, образующими замысловатый, сложный узор, в котором угадывались древние символы и знаки. И в центре, на высоком, многоступенчатом возвышении, стоял трон — массивный, монументальный, вырезанный из цельного куска черного, как ночь, камня. Его высокая спинка была украшена искусной резьбой, изображающей дракона, обвивающего меч, вонзенный в землю.

— Вот оно, — прошептал Глеотхайн, и в его голосе слышалась странная, почти священная смесь благоговения и ужаса. — Сердце империи. Место, где император вершил судьбы мира. Где принимались решения, менявшие ход истории.

Мы вошли внутрь, и наши шаги, даже самые тихие, гулко отдавались в пустоте, многократно усиливаясь эхом. Я оглядывался по сторонам, чувствуя, как древняя, могущественная сила пропитывает каждый камень, каждую пылинку в воздухе. Здесь, в этом зале, решались судьбы тысяч, миллионов людей. Здесь принимались решения, которые эхом отдавались сквозь века.

— Мы должны найти корону, — сказал Хелвард, оглядываясь. Его голос был напряжен, в нем звучала стальная решимость. — Где она?

— На троне, — ответил Глеотхайн, указывая на возвышение. — Или, по крайней мере, там, где она должна быть. Венец императора всегда лежал на сиденье трона, как символ власти.

Я подошел к трону, рассматривая его вблизи. На массивной спинке был вырезан барельеф — дракон, парящий над горами, и вокруг него — три символа, выполненных в древнем, забытом стиле. Разум, Душа, Жертва. Под ними, высеченные в камне, вились слова на древнем, мертвом языке империи.

— Что здесь написано? — спросил я, проводя пальцами по резьбе, чувствуя холод камня.

Глеотхайн подошел ближе и провел своей сухой, старческой рукой по письменам, словно читая их на ощупь.

— «Чтобы получить благословение крови, наследник должен пройти три испытания: Испытание Разума, Испытание Души и Испытание Жертвы. Только тот, кто пройдет их все, сможет носить венец императора и получить право просить у богов одно желание. Ибо кровь королей — не дар, а бремя».