Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 33)

— Это не будет легко, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась печаль. — Она боится того, что видит. Она прячется от своей судьбы, как мы все прячемся от своих страхов.

— Никто не хочет быть избранным, — сказала Роза, и в ее голосе была та особая, жесткая мудрость, которую дают только битвы. — Мы все стали ими не по своей воле. Потому что другого выбора не было.

Мы стояли в коридоре, и я чувствовал, как наша команда становится единым целым, связанным общей целью и общей тайной.

— Тогда мы идем в Зальмет, — сказал я. — Мы найдем Сириль. И мы покажем ей, что бояться нечего. Что ее дар — не проклятие, а благословение.

Путь в Зальмет занял пять долгих, тяжелых дней. Мы снова пересекли границу Святой Империи, и холод, который встретил нас там, был не только физическим. Это был холод веры, древней и непоколебимой, которая не терпела сомнений. Город встретил нас тишиной и торжественным величием белых храмов, возвышающихся над узкими, чисто выметенными улочками. В воздухе пахло ладаном, древними молитвами и чем-то еще — чем-то, что я не мог определить, но что чувствовал кожей.

Храм Хитхел был самым старым и самым величественным из всех. Его стены, сложенные из белого, почти светящегося камня, были украшены золотыми фресками, изображающими богиню урожая в окружении цветов и колосьев. Я чувствовал, как древняя сила, чистая и живительная, пронизывает каждый камень, каждый виток резьбы.

Сириль стояла у алтаря, зажигая длинные, тонкие свечи. Она была худой, почти прозрачной, с бледной, фарфоровой кожей и серебристыми волосами, которые падали на плечи, как водопад лунного света. Она скрывала свои глаза за длинной, пепельной челкой, и я чувствовал, как она дрожит, когда мы подходим, как испуганная птица.

— Сириль, — сказал Глеотхайн, и его голос был мягок, как шепот ветра в листве. — Мы пришли за тобой.

Она подняла голову, и я увидел ее глаза. Они были серыми, как утренний туман, глубокими и печальными, и в них был страх, который она не могла скрыть.

— Я знаю, кто вы, — сказала она, и ее голос был тих, как звон хрусталя. — Вы пришли за мной, потому что я избранная. Я видела это во сне. Я видела вас.

— Тогда ты знаешь, почему мы здесь, — сказал я, подходя ближе и стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.

— Я знаю, что я должна идти с вами, — ответила она, и в ее голосе появилась дрожь. — Но я боюсь. Мой дар — это проклятие. Я вижу смерть. Я вижу страдания. Я вижу нити судеб, которые переплетаются и обрываются. Я не хочу этого видеть. Я хочу быть слепой.

Я посмотрел на нее, и я вспомнил себя. Я вспомнил, как я боялся, когда впервые понял, что моя жизнь изменилась навсегда. Как я бежал от своей судьбы, прятался в тенях, боялся даже взглянуть в зеркало.

— Я тоже боялся, — сказал я, и мой голос был мягок. — Я был вором. Я думал, что я никто, что моя жизнь ничего не стоит. Но я понял, что страх — это не слабость. Это часть нас. И если мы принимаем его, если мы идем вперед, несмотря на него, он становится нашей силой.

Сириль смотрела на меня, и в ее глазах, глубоких и печальных, мелькнула искра надежды, как первый луч солнца после долгой ночи.

— Ты правда так думаешь? — спросила она, и в ее голосе появилась неуверенная надежда.

— Я верю в это, — ответил я. — И я верю в тебя, Сириль. Ты сильнее, чем думаешь.

Она медленно, с дрожью, закатала рукав своей белой, храмовой одежды. На ее тонком запястье, на бледной коже, пульсировала серебряная паутина — сложный, переливающийся узор, который светился собственным, внутренним светом. Он был ярким, почти ослепительным, и я чувствовал, как от него исходит древняя, первозданная сила, пронизывающая само время.

— Я пойду с вами, — сказала она, и в ее голосе, хотя он все еще дрожал, появилась твердость. — Я сделаю то, что должна. Что бы ни случилось.

Мы вышли из храма, и я чувствовал, как тепло разливается в моей груди, согревая изнутри.

— Теперь у нас есть все пятеро героев, — сказал я, оглядывая своих спутников. — Мы собрали их всех.

Глеотхайн кивнул, и в его глазах, усталых и древних, зажглась надежда.

— Теперь мы идем за короной, — сказал он. — В самое сердце империи.

Мы двинулись на юг, к землям, где когда-то возвышалась Империя Нетерас, где ее руины все еще хранили память о величии и падении. И я знал, что это только начало. Самое начало.

Глава 10: Город, поглощенный временем

Мы подошли к черным скалам на закате, когда солнце, багровое и тяжелое, уже скрылось за горизонтом, оставив лишь кровавую, тлеющую полосу на краю неба. Руины древнего города, раскинувшиеся у подножия, казались продолжением самой горы — будто камень, уставший быть просто бездушной породой, попробовал стать домом для людей, но не справился с этой задачей, и теперь лежал в руинах, погребенный под слоями времени и пыли.

Глеотхайн шел впереди, опираясь на свой старый, изрезанный рунами посох. Он двигался медленно, с трудом, и я чувствовал, как этот путь, этот возвращение в прошлое дается ему тяжелее, чем любая битва. Но в его единственном глазу, глубоком и древнем, горела странная, почти болезненная искра — смесь боли, воспоминаний и той особой, щемящей тоски, которую испытывают только те, кто возвращается в места, где оставил часть своей души.

— Я был здесь, — сказал он, и его голос, тихий и хриплый, разнесся в вечерней тишине. — Много лет назад. Когда Империя Нетерас еще стояла, а этот город был живым и шумным, полным голосов, смеха и торговли. Тогда я был молод, глуп и полон веры в то, что мир можно изменить.

— Как он назывался? — спросила Роза, оглядываясь на руины, выступающие из полумрака, как кости давно умершего зверя.

— Нетерас-Теш, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась странная, почти ностальгическая нотка. — Город у подножия трона. Это был последний оплот империи перед тем, как она пала. Здесь жили ремесленники, торговцы, воины. Здесь кипела жизнь, билась, как кровь в жилах.

Мы двинулись по узкой, извилистой улочке, вымощенной растрескавшимися, неровными плитами. Некогда ровная, гладкая мостовая теперь была покрыта жесткой, серой травой, пробивавшейся сквозь камни, словно упрямство самой жизни, и колючим кустарником, цеплявшимся за одежду. Глеотхайн остановился у одного из полуразрушенных зданий, где еще сохранился фрагмент каменной арки, покрытой мхом и лишайником.

— Здесь была лавка оружейника, — сказал он, указывая на обрушившуюся арку, за которой темнела пустота. — Его звали Торвальд. Он был гномом, великим мастером, который ковал мечи для самого императора. Говорили, что его клинки могли разрубить камень, как масло, и что в каждом его ударе молота жила частица его души.

Я посмотрел на руины, и в моем воображении ожила картина: как кузнец, коренастый и сильный, стучит по раскаленному металлу, как искры разлетаются во все стороны, освещая темное помещение, как покупатели, знатные и простые, торгуются, оценивая работу мастера. Я почти слышал звон молота, почти чувствовал жар горна.

— А здесь, — Глеотхайн указал на здание с сохранившимся фрагментом резного, каменного наличника, где сквозь время и непогоду все еще угадывались изящные растительные узоры, — была мастерская ювелира. Ее звали Ильма. Она создавала украшения для знати. Кольца, диадемы, браслеты, в которых сияли камни, привезенные из самых далеких земель. Говорили, что ее работа могла заворожить любого, что в каждом ее творении жила частица красоты этого мира.

— Что с ней случилось? — спросил Алмерик, смотря на изъеденные временем узоры, которые когда-то были шедеврами.

— Она ушла вместе с городом, — ответил Глеотхайн, и его голос стал глуше. — Как и все остальные. Как и сам мир, который она знала.

Мы продолжили путь, и Глеотхайн указывал на каждую руину, рассказывая ее историю, словно воскрешая умерших. Вот хлебопекарня, где пекли самый вкусный хлеб во всей империи — мягкий, теплый, с хрустящей корочкой, который пах детством и домом. Вот таверна, где собирались путешественники, рассказывая истории о дальних землях, о чудовищах и сокровищах, о любви и предательстве. Вот школа, где учились дети знати и простолюдинов, где звенели голоса и пахло мелом и чернилами.

— Империя Нетерас была жестокой, — сказал Глеотхайн, когда мы подошли к бывшей рыночной площади, где еще виднелись остатки каменных прилавков. — Император был безжалостным тираном, который не знал пощады. Но город... город жил своей жизнью. Люди любили, рожали детей, строили дома, мечтали о будущем. Они не знали, что их мир скоро рухнет, что их мечты превратятся в пепел. Может быть, это было к лучшему.

Мы остановились у черного круга обгоревших, спекшихся камней в центре площади. Это было молчаливое, страшное напоминание о пожаре, который поставил жирную точку в истории города. Земля здесь, даже спустя столетия, была пропитана гарью и старой, застывшей болью.

— Здесь был центр торговли, — сказал Глеотхайн. — Привозили товары из самых далеких земель. Шелк, пряности, драгоценные камни, редкие вина. А теперь — только пепел и память. Только тишина и ветер.

— Что случилось? — спросила Тельма, и ее голос, обычно холодный и ровный, теперь звучал глубже, серьезнее.

— Восстание, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась горечь. — Люди устали от тирании императора. Они подняли оружие против него, против его магов, против его армии. Империя пала, но цена была высока. Города были разрушены, люди погибли десятками тысяч. Многие не пережили эту войну, и те, кто выжил, никогда не были прежними.