Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 3)

Он щелкнул пальцами. Воздух сжался в тиски вокруг меня, сдавливая ребра и заставляя хрипеть, выбивая последний воздух из легких.

— Я правда не знаю! — прохрипел я, чувствуя, как перед глазами начинают плыть красные круги, а в ушах звенит. — В гильдии все анонимно. Запрос через третьих лиц. Мы работаем по монетам. Монета и конверт. Никаких имен. Это закон!

Глеотхайн смотрел на меня долго. Его мутный, но всевидящий глаз сверлил меня насквозь, пытаясь найти хоть крупицу обмана, хоть тень лжи. Не найдя, он медленно поднялся со стула. Его фигура, сухая и жилистая, нависла надо мной, отбрасывая длинную, пляшущую тень на стену, которая, казалось, жила своей жизнью.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилась странная, пугающая мягкость, от которой по коже побежали мурашки. — Ты не знаешь заказчика. Это я понял. Но ты знаешь гильдию. Ты знаешь ее структуру, ее людей, ее тайные ходы. И ты расскажешь мне все.

Он поднял руку, и в его пальцах вспыхнул синий огонь — холодный, потусторонний, пахнущий озоном и вековой пылью, словно он зажег свет в самой древней гробнице.

— У меня нет времени на твои игры, мальчишка. Ты расскажешь мне о «Черном павлине», или я выжгу эту информацию из твоего разума. Слой за слоем. Медленно. Ты будешь чувствовать, как твои собственные мысли превращаются в пепел.

Я сглотнул. В горле пересохло окончательно, язык прилип к нёбу, а сердце колотилось где-то в горле. Я знал, что он не шутит. Маги из башни не знали пощады — в их подвалах творились такие вещи, о которых даже шепотом боялись говорить. Я видел, что этот старик был способен на все, что его совесть была покрыта толстым слоем пепла прошлых битв.

Глеотхайн щелкнул пальцами, и синее пламя сорвалось с его руки, впиваясь в мою грудь. Я закричал — не от боли, а от ледяного холода, который расползался по моим венам, сковывая мышцы, вымораживая самую суть моей души. Это была не физическая пытка. Это было что-то похуже. Он копался в моей голове, вытаскивая наружу самые темные, самые постыдные воспоминания, которые я хотел похоронить навсегда.

Я видел лица, которые хотел забыть. Слышал голоса, которые преследовали меня по ночам. Чувствовал запах крови, который не мог смыть с рук, въевшийся в поры.

— Остановитесь! — закричал я, захлебываясь слезами, чувствуя, как мое достоинство тает. — Пожалуйста!

— Тогда говори, — спокойно сказал Глеотхайн, и его голос пробивался сквозь звон в ушах. — Имя главы гильдии. Где находится логово. Кто входит в круг доверенных.

Я пытался бороться, пытался закрыться от него, поставить стену в своем сознании, но он был слишком силен. Его магия проникала в самые потаенные уголки моего сознания, вырывая из меня все, что он хотел знать. Я чувствовал, как моя воля тает, как песок сквозь пальцы, как будто меня разбирали на части.

— Я скажу! — выкрикнул я, захлебываясь кашлем. — Я все скажу! Только остановитесь!

Пламя исчезло. Я рухнул на пол, как выброшенная на берег рыба, хватая воздух ртом, чувствуя, как каждый вдох отдается болью в груди. Тело дрожало, зубы стучали, а в груди пульсировала тупая, ноющая боль, смешанная с унижением. Я смотрел в потолок, чувствуя, как слезы смешиваются с потом на моем лице, оставляя соленые дорожки.

— Хорошо, — сказал Глеотхайн, садясь напротив меня. Его голос был ровным, спокойным, как будто он только что не разрывал мою душу на части. — Я слушаю.

Я лежал на холодном полу, пытаясь собраться с мыслями, которые разбегались, как тараканы. В голове все еще звенело от его магии, но я знал: если я сейчас скажу все, что знаю, меня убьют. И не важно, кто — гильдия или этот старик. Я был мертв в любом случае. Но если я сделаю это правильно... если я выторгую себе шанс...

Я медленно приподнялся на локтях, встречаясь взглядом с архимагом. В моих глазах, я надеялся, была не мольба, а расчет.

— Я скажу вам все, — прохрипел я. — Все, что знаю о «Черном павлине». О заказчиках. О тайных ходах. О яйцах демонов, которые гильдия впускает в своих членов. Но у меня есть условие.

Глеотхайн приподнял бровь, и в его единственном глазу мелькнуло любопытство, смешанное с уважением.

— Ты в том положении, чтобы ставить условия?

— Я в том положении, — я попытался улыбнуться, хотя губы дрожали, а голос срывался, — чтобы выбирать, как мне умереть. Быстро или медленно. От метки гильдии или от ваших пыток. Но я выбираю третий путь. Я хочу жить.

Я перевел взгляд на Хелварда, который стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как маска, но я чувствовал, что он слушает, что каждое мое слово отзывается в нем.

— Ваш ученик, — сказал я, указывая на Хелварда. — Он хочет узнать правду о своем брате. Я — единственный ключ к этой правде. Я единственный, кто может открыть свиток. Но я не сделаю этого, пока у меня нет гарантий.

— Каких гарантий? — спросил Глеотхайн, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с усталостью.

— Клятва единства, — сказал я, глядя прямо на Хелварда, в его глаза, полные боли и решимости. — Мы связаны судьбой, верно? Так свяжем себя магией. Если я умру от метки гильдии — ты умрешь со мной. Если я предам вас — я умру. Но если ты предашь меня, если ты позволишь мне умереть... ты умрешь тоже. Тогда у тебя будет причина защищать меня, а не просто использовать.

Хелвард побледнел. Его лицо стало похоже на полотно, белое как мел, и я видел, как его руки сжались в кулаки.

— Ты просишь меня умереть с тобой? Вору? Преступнику?

— Я прошу тебя не дать мне умереть, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Разница большая. Ты хочешь узнать правду о брате. Я — единственный ключ к ней. Подумай.

Тишина. Только камин трещал, выбрасывая снопы искр, да ветер выл за стенами.

— Он прав, — вдруг сказал Глеотхайн, и в его голосе была усталая мудрость. — Если вы связаны судьбой, клятва единства только укрепит связь. Ты будешь знать, когда он в опасности. Сможешь почувствовать его страх, его боль. Это не проклятие — это защита. И это единственный способ заставить этого кота говорить правду.

Хелвард сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его глаза потемнели, стали как грозовое небо.

— Ты хочешь, чтобы я привязал себя к вору? К тому, кто украл судьбу моего брата?

— Нет, — я усмехнулся, чувствуя, как страх смешивается с наглостью, которая всегда была моим вторым именем. — Я хочу, чтобы ты привязал себя к единственному человеку, который может прочитать свиток твоего брата. Твоя гордость не стоит правды.

Хелвард смотрел на меня долго. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита, давящим. Потом он медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе звучала сталь, смешанная с обреченностью. — Но если ты предашь меня... если ты солжешь... я разорву клятву. Даже если это убьет меня. Я найду способ.

Глеотхайн рассмеялся — сухо, каркающе, как старый ворон, — и в его смехе слышалась горечь.

— О, вы мне нравитесь, — сказал он. — Два дурака, которые готовы умереть друг за друга, но ненавидят друг друга. Богиня Салихат любит такие игры. Они всегда заканчиваются либо трагедией, либо величием.

Он поднял руку. Между его пальцами снова вспыхнул синий огонь — холодный, потусторонний, пахнущий озоном и вековой пылью.

— Будете стоять или как? Время не ждет.

— Даже не думай уворачиваться, — Глеотхайн предупредил меня. — Если дернешься — клятва не примет тебя, и тогда я решу, что делать с твоей меткой. А я не люблю повторять дважды.

Хелвард шагнул ко мне. Его лицо было бледным, как мел, но глаза горели холодной, ледяной решимостью, которая не знала пощады. Он протянул руку ладонью вверх.

— Твою, — сказал он коротко, и голос его был тверд.

Я вложил свою ладонь в его. Кожа его была горячей — совсем не такой, как в храме, когда он хватал меня за запястье ледяными пальцами. Теперь я чувствовал его пульс. Частый, напряженный, как у загнанного зверя. Он тоже боялся. Это знание почему-то успокаивало меня, делало нас равными.

Глеотхайн щелкнул пальцами. Голубое пламя с шипением упало на наши руки. Вспышка. Боль. Я зашипел сквозь зубы, когда огонь вплелся в кожу, выжигая сложный узор. Это было похоже на то, как если бы в мои вены впустили расплавленный свинец, смешанный со льдом.

На моем запястье проявились две змеи. Переплетенные тела, головы, устремленные друг к другу, словно в вечной борьбе и вечном союзе. Чешуя переливалась серебром и синью, словно живая, и я чувствовал, как она пульсирует в такт моему сердцу. На руке Хелварда появился точно такой же узор.

— «Не отвернет взгляда, не закроет сердца и защитит от смерти, как самого себя, дающий клятву единой судьбы», — произнес Глеотхайн. Голос его звучал глухо, словно он читал древнюю, забытую молитву, которая была старше самого королевства. — Теперь вы связаны. Смерть одного приведет к смерти второго. Предательство одного сожжет сердца обоих. Так было в храмах, когда два сердца заключали союз. Но теперь это не брак, мальчики.

Он усмехнулся, обнажив желтые зубы.

— Это клетка. Вы прикованы друг к другу до тех пор, пока не разорвете проклятие или не умрете.

Я посмотрел на свою руку. Змеи пульсировали в такт моему сердцу — я чувствовал их, как второй пульс, как чужое, но вплетенное в меня биение. И в груди появилось странное ощущение. Чужое. Я чувствовал дыхание Хелварда, хотя он стоял в двух шагах. Я чувствовал его страх — он не показывал его, но я знал. Змеи на запястье передавали мне его сердцебиение, его эмоции, его боль.