Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 25)

Дорога на юг, обратно в Арман, была долгой и изнурительной. Мы ехали в каретах, медленно, с частыми остановками, и я смотрел на проплывающие за окном пейзажи, думая о том, как радикально изменилась моя жизнь за эти последние недели. Еще недавно я был вором, тенью, скрывающейся в темных подворотнях, беглецом с мешком золота за голову. Теперь я был тем, кто собирал героев. Тем, кто должен был спасти мир от надвигающейся тьмы. Ирония судьбы, жестокая и прекрасная.

Но мои мысли постоянно возвращались к одной фигуре, вытесняя все остальное. Ее смех, звонкий и беззаботный, звучал в моей голове, перекрывая скрип колес и голоса спутников. Ее глаза цвета сапфиров, глубокие и живые, смотрели на меня даже сквозь закрытые веки.

— Ты снова витаешь в облаках, — заметила Роза, сидя напротив меня. Она не поднимала глаз от своего вечного занятия — начищала клинок, и в этом ритмичном движении чувствовалась успокаивающая ее сосредоточенность. — Думаешь о черных волосах и сапфировых глазах, Халлас?

— Я думаю о том, как мы будем искать следующего героя, — соврал я, но даже я сам не поверил своей неуклюжей лжи.

— Конечно, — усмехнулась она, и в ее голосе звучала мягкая, почти добрая ирония. — Ты очень убедителен. Особенно когда краснеешь, как девица на выданье.

Я отвернулся к окну, чувствуя, как щеки заливает жар. Лавия Гесингер. Ее смех, ее глаза, ее танец. Я не мог выбросить ее из головы, и это было опасно до дрожи в коленях. Она была внучкой графа, наследницей богатого и могущественного рода, связанного с темными тайнами и древними богатствами. А я был вором. Полукровкой. Никем. Пылью под ногами ее мира.

«Осторожно, кот. Ты играешь с огнем».

Я слышал голос графа в своей голове, холодный и резкий, как лезвие старого, заточенного ножа. Он врезался в мое сознание, оставляя болезненные царапины. Я слышал его даже в шуме ветра за окном кареты.

— Остановимся в Амерте на три дня, — объявил Глеотхайн, когда мы въехали в знакомые, шумные ворота столицы. В его голосе слышалась усталость, смешанная с деловой решимостью. — Мне нужно встретиться с королем и обсудить дальнейшие планы. Хелвард, ты отправишься в архив башни — там могут быть записи о следующем герое. Рикус, иди на рынок, попробуй найти следы твоих братьев. Роза... отдохни.

— А я? — спросил я, когда все кивнули, принимая свои поручения.

— Ты останешься в башне, — ответил Глеотхайн, и его взгляд был многозначительным. — Тебе нужен отдых. И... возможно, тебе стоит подумать.

Я не стал спорить. В башне я мог хотя бы на время забыть о придворных интригах и бесконечных взглядах, которые следили за каждым моим шагом. Но я не учел одного: когда у тебя есть время на размышления, мысли становятся только ярче и болезненнее.

Я вышел в город, надеясь, что прогулка поможет мне избавиться от навязчивых, липких образов, что преследовали меня. Но чем больше я бродил по знакомым, изъезженным вдоль и поперек улочкам Амерты, тем больше я замечал, что все здесь напоминает мне о ней. Ее глаза цвета сапфиров, отражающие свет уличных фонарей. Ее смех, похожий на звон серебряных колокольчиков. Ее рука в моей руке, теплая и мягкая. Маленькая, банальная лавка с бархатными лентами, мимо которой мы прошли после бала, напомнила мне, как она остановилась, чтобы поправить прядь волос. Я остановился как вкопанный, чувствуя, как сердце сжимается от странной, незнакомой боли.

«Она просто девочка, — сказал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Она не твой мир. Твой мир — это тени, крыши и кражи. Ты не достоин даже смотреть на нее, не то что думать».

Но это была ложь, и я знал это. Или, по крайней мере, мне хотелось в это верить. Потому что правда была слишком страшной. Я чувствовал что-то, чего никогда не чувствовал раньше. Что-то, что могло разрушить меня, если я позволю этому расти.

Тем временем, в старом, каменном поместье Гесингеров, на окраине Амерты, в башне, освещенной лишь неровным, трепещущим светом камина, Лавия сидела у высокого, стрельчатого окна и смотрела на звезды, мерцающие в холодном ночном небе.

Она не могла уснуть уже третью ночь подряд. С той самой ночи бала, когда она танцевала с Халласом, она не могла думать ни о чем другом. Его глаза, янтарные и проницательные, его ленивая, почти дерзкая улыбка, его неловкость, которая была такой искренней, что заставляла ее сердце биться быстрее всякий раз, когда она вспоминала о ней. Он был не похож ни на одного из тех надутых, самовлюбленных аристократов, которых ее дед прочил ей в мужья. В нем не было фальши.

— Глупая, — прошептала она себе, и ее голос прозвучал тихо и одиноко в пустой комнате. — Ты не должна думать о нем. Он вор. Он полукровка. Он не твой. Он из другого мира, и ты никогда не сможешь быть его частью.

Но она не могла перестать.

Она вспоминала его руки — мозолистые, покрытые старыми, белыми шрамами, но такие теплые, когда они касались ее. Его клыки, которые он приоткрывал в улыбке, словно стесняясь своей звериной природы. Его хвост, который он постоянно прятал, когда был среди людей, но который выдавал его эмоции с головой, когда он думал, что никто не видит. Она улыбнулась, и в этой улыбке была невыразимая, щемящая печаль, смешанная с мечтательной нежностью.

— Ты влюбилась, — сказала она себе, и это признание, произнесенное вслух, прозвучало как приговор. Она закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки изнутри.

Она знала, что ее судьба предопределена с самого рождения. Ее долг — выйти замуж за знатного человека, который усилит род Гесингеров, принесет новые земли и богатства. Ее долг — родить детей, которые продолжат их древнюю, благородную линию. Она должна быть послушной, тихой, идеальной, как на картинке. Но она не хотела этого. Она хотела свободы. Она хотела приключений. Она хотела его — вора с глазами, в которых горела опасность. Но она знала, что это невозможно. Мир, в котором она жила, не прощал таких желаний.

В своем кабинете, на противоположной стороне поместья, граф Фальтер Гесингер сидел в тяжелом, обитом темной кожей кресле и смотрел на огонь в камине. Его янтарные глаза, обычно холодные и расчетливые, как у хищника, сейчас отражали пляшущее пламя, и в них не было тепла — только ледяной, методичный расчет.

Рядом с ним, едва заметно отделившись от тени у стены, стоял Крос. Его слуга, его тень, его ассасин. Человек без лица — или, по крайней мере, без того лица, которое можно было бы запомнить. Он появлялся из тьмы и исчезал в ней же, как дым, как ночной кошмар, оставляя только легкий запах старой крови и сырого камня.

— Ты видел его, — сказал граф, и его голос был сухим и шершавым, как старая кора столетнего дуба. — Ты видел кота.

— Да, хозяин, — ответил Крос. Его голос был ровным, безжизненным, лишенным каких-либо эмоций, как у хорошо выдрессированной машины. — Он вернулся в столицу вместе с архимагом и его командой. Они остановились в башне. Он часто гуляет по городу один.

Граф медленно поднялся из своего кресла. Его фигура, сухая и жилистая, но все еще полная скрытой силы, отбрасывала длинную, изломанную тень на каменную стену, и она казалась больше, чем он сам.

— Он танцевал с моей внучкой, — сказал граф, и в его голосе послышалась сталь, звенящая под ударами кузнечного молота. — Он держал ее за руку. Он смотрел на нее так, будто она была его собственностью.

— Он вор, хозяин. Полукровка. Он не достоин даже смотреть в ее сторону.

— Я знаю, кто он, — перебил граф, и его голос стал резче, как удар хлыста. — Я знаю его историю лучше, чем он сам. Я знаю, что он был в гильдии «Черный павлин» с детства. Я знаю, что он украл свиток Салихат из святая святых храма. Я знаю, что он предал свою гильдию и спас столицу — но предательство не делает человека честным, оно лишь доказывает, что он способен на все ради своей выгоды.

Он повернулся к Кросу, и его янтарные глаза горели холодным, смертоносным огнем, отражая пламя камина.

— Он опасен, — сказал граф, и голос его стал тише, но от этого еще более угрожающим. — Он привлекает внимание, как лесной пожар. Он врывается в жизнь моей семьи и оставляет следы, которые невозможно стереть. Даже если он и не планирует этого.

— Прикажете убить его, хозяин? — спросил Крос, и в его голосе не было ни колебания, ни интереса — только тупая готовность выполнить приказ.

Граф покачал головой, и его жест был медленным, продуманным.

— Нет. Не сейчас. Сначала я должен понять, что он задумал на самом деле. Зачем он здесь? Что ему нужно от моей внучки? От моей семьи? Люди не делают ничего просто так, Крос. Каждое действие имеет цену и причину.

Он прошелся по комнате, и его шаги были мягкими, бесшумными, как у кошки, крадущейся за добычей. Он остановился у окна, глядя на спящий город.

— Я хочу, чтобы ты следил за ним, — сказал он, и голос его стал жестким. — Каждый его шаг. Каждый его взгляд. Каждое его слово. Я хочу знать, что он делает, с кем встречается, о чем говорит, где спит. Я хочу знать все.

— А если он угрожает семье, хозяин?

Граф остановился. Его глаза сверкнули в темноте, как две янтарные монеты, отражающие свет далекой свечи.

— Тогда убей его, — сказал он спокойно, ровно, словно речь шла о том, чтобы смахнуть пыль с книжной полки. — Медленно. Чтобы он понял, что значит вторгаться на чужую территорию и дышать одним воздухом с теми, кто ему не ровня.