Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 24)

— Это обманчиво, — тихо ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась древняя, горькая мудрость. — В красоте всегда прячется опасность, Роза. Никогда не забывай этого. Чем ярче свет, тем глубже тени.

Магистр башни, Альшер, встретил нас у входа. Он был высоким, стройным стариком с длинной, белоснежной бородой и удивительно добрыми, ясными голубыми глазами. Его белая мантия с зеленой, искусной вышивкой была такой же чистой и сияющей, как сама башня, и он улыбался, глядя на нас, как будто ждал этого визита всю свою жизнь.

— Архимаг Глеотхайн, — сказал он, низко кланяясь. — Вы почтили нас своим присутствием. Мы ждали вас. Дни и ночи мы всматривались в горизонт, зная, что вы придете.

— Ты знал, что мы придем? — спросил Глеотхайн, и его голос был ровным, но я уловил в нем напряжение.

— Я знал, что придет день, когда правда начнет открываться, — ответил Альшер, и его голос звучал мягко, но твердо. — И я знал, что ты будешь тем, кто ее найдет. Так было предопределено.

Он перевел взгляд на нас — на Хелварда, на Розу, на Рикуса, на меня. И когда его взгляд остановился на мне, в его глазах мелькнула искра узнавания, почти испуганная.

— Ты — Халлас Черный Кот, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тот, кто украл свиток судьбы из самого сердца храма.

— Я не крал его, — ответил я, чувствуя, как внутри включается привычная защита. — Я взял его. Это две совершенно разные вещи. Я его спас.

Альшер рассмеялся, и его смех был похож на звон маленьких, серебряных колокольчиков, разбивающих тишину.

— Ты мне нравишься, — сказал он, и в его глазах заплясали веселые искорки. — У тебя есть характер и острый язык. Ты будешь нужен нам. Ты будешь тем, кто откроет двери.

Он повернулся и повел нас внутрь башни, в ее светлые, просторные залы.

Гертеймах оказался совсем мальчишкой. Ему было не больше пятнадцати лет — худой, с вечно взъерошенными, темными, как вороново крыло, волосами и глубокими, черными кругами под глазами, как у человека, который не спал уже много ночей. Он сидел в своей комнате, заваленной книгами и странными, загадочными артефактами, и смотрел на нас сонными, но поразительно внимательными глазами.

— Я знал, что вы придете, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, похожим на шорох сухих листьев. — Я видел это во сне. Вы пришли за мной, чтобы я отправился с вами на север и победил тьму.

Мы переглянулись. Хелвард шагнул вперед, и его маска блеснула в свете свечей.

— Ты видишь сны? — спросил он, и в его голосе слышалась настороженность.

— Я вижу много чего, — ответил Гертеймах, и в его голосе послышалась усталость, совершенно не вязавшаяся с его юным возрастом. — Я вижу мертвых. Они приходят ко мне по ночам, когда луна прячется за тучами, и говорят со мной. Они не дают мне спать. Они шепчут мне на ухо, что я избранный. Что я должен идти.

Он поднял левую руку и медленно закатал рукав. На его предплечье, на бледной, почти прозрачной коже, пульсировала бледно-голубая свеча — знак Лильет, богини покоя и последнего пути. Она светилась слабым, но отчетливым, живым светом, и я чувствовал, как от нее исходит холод, проникающий в самые кости, заставляющий кожу покрываться мурашками.

— Я не хотел этого, — сказал он, и в его голосе послышалась мольба, похожая на крик раненой птицы. — Я просто хотел учиться. Хотел быть обычным. Но они не оставляют меня в покое. Ни днем, ни ночью.

— Ты не можешь быть обычным, — сказал Глеотхайн, и его голос был мягким, но твердым, как древний камень. — Ты избранный. Ты должен принять свою судьбу, Гертеймах. Как мы все приняли свою.

— Я боюсь, — прошептал мальчик, и в этом шепоте слышались слезы.

— Мы все боимся, — ответил я, подходя ближе и опускаясь перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Но мы идем вперед. Потому что если мы не пойдем, если мы останемся в страхе, кто-то другой заплатит за это. Те, кто слабее нас. Те, кто не может сражаться.

Гертеймах посмотрел на меня, и в его глазах, глубоких и темных, мелькнула искра надежды, как проблеск света в кромешной тьме.

— Ты тоже боишься? — спросил он, и в его голосе появилась детская, трогательная любознательность.

— Каждый день, — честно ответил я, чувствуя, как правда обжигает горло. — Но я все равно иду. Потому что нет другого выбора.

Он кивнул, и я увидел, как его плечи, сгорбленные под тяжестью видений, медленно расправляются, как в его хрупком теле рождается новая, тихая решимость.

— Я пойду с вами, — сказал он, и голос его стал тверже. — Я сделаю то, что должен. Что бы ни случилось.

Альшер улыбнулся, и в его глазах, добрых и ясных, блеснули слезы.

— Ты станешь великим, — сказал он, и голос его дрогнул от гордости. — Я знаю это. Боги не ошибаются.

Мы покинули башню через час, взяв с собой Гертеймаха. Он шел рядом со мной, его глаза, настороженные и пытливые, смотрели вперед, и я чувствовал, как в его хрупкой, почти прозрачной фигуре скрывается сила, которую он сам еще не до конца осознавал.

— Куда теперь? — спросил он, оглядываясь на уходящую башню.

— Мы идем за следующим, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд. — В Зальмет, в сердце Святой Империи. Там ждет та, кто видит судьбы.

Я смотрел на запад, где солнце, кроваво-красное, опускалось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-багряные, прощальные тона. Впереди ждал новый путь, новые испытания. И я знал, что мы готовы встретить их, какие бы они ни были.

Ночью мы остановились в небольшой деревне на самой границе с Дальхоком. Гостиница была простой, почти бедной, но это было лучше, чем снова спать в тряской карете. Я вышел на улицу, чтобы подышать свежим, чистым воздухом, и увидел Глеотхайна. Он стоял у старого, корявого дуба, его фигура, сгорбленная и древняя, казалась такой же старой, как само небо, усеянное звездами.

— Ты не спишь, — сказал я, подходя ближе. Мои шаги хрустели по сухой листве.

— Я редко сплю, — ответил он, не оборачиваясь. — Старость лишает тебя сна. Оставляет только воспоминания и сожаления.

— Или совесть.

Он повернулся ко мне, и в его единственном глазу, глубоком и темном, мелькнула странная, почти испуганная искра.

— Ты думаешь, что у меня есть тайны, Халлас.

— Я знаю, что у тебя есть тайны, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты не говоришь нам всего. Ты что-то скрываешь. Я чувствую это. Мы все чувствуем.

Глеотхайн долго молчал, глядя на звезды, мерцающие в бесконечной глубине неба. Потом он вздохнул, и этот вздох был похож на стон старого, больного дуба, у которого сгнили корни.

— Ты прав, — сказал он, и голос его был тих. — Я скрываю многое. Но я делаю это не потому, что хочу вам навредить, Халлас. Я делаю это потому, что знание может быть опасным. Иногда незнание — это единственная защита. Единственный щит от той правды, что может раздавить нас всех.

— Я всегда выбираю знание, — сказал я, и в моем голосе была твердость, которой я сам не ожидал. — Даже если оно может меня убить. Или изменить меня.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я увидел в нем что-то, чего не видел раньше. Глубокое, усталое уважение.

— Ты изменился, Халлас, — сказал он. — Ты уже не тот вор, который украл свиток в храме. Ты не тот, кто бежит от своей тени.

— Я не вор, — ответил я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Я просто человек, который пытается выжить.

— Ты больше, чем просто человек, — сказал он, и в его голосе зазвучала странная, древняя нотка. — Ты — ключ. Ты открываешь двери для других. Ты — тот, кто ведет их к свету.

Я не знал, что ответить. Его слова осели в моей душе, как семена, брошенные в сухую, каменистую землю. Им нужно было время, чтобы прорасти.

— Иди спать, Халлас, — сказал он, отворачиваясь к звездам. — Завтра будет тяжелый день.

Я кивнул и пошел обратно в гостиницу, оставляя архимага одного со звездами и тайнами, которые он носил в своей старой, усталой душе. Ветер шумел в ветвях дуба, и мне казалось, что он шепчет мне что-то важное, но слова уносились в ночь, оставаясь неразгаданными.

Мы въехали на территорию Святой Империи Дальхок на рассвете. Граница была отмечена старыми, покрытыми изумрудным мхом камнями, на которых были вырезаны символы пяти богов. Воздух здесь был холоднее, суше и чище, и я чувствовал, как вера — древняя, непоколебимая — пропитывает самую землю, каждый камень, каждую травинку.

— Здесь все иначе, — заметил Хелвард, и в его голосе слышалось напряжение. — Я чувствую это. Сама магия здесь другая.

— Это земля Святой Империи, — ответил Глеотхайн. — Здесь боги говорят громче. Здесь их воля — закон.

Зальмет встретил нас белыми, сияющими храмами и торжественной, почти звенящей тишиной. Здесь не было шумных рынков и веселых кабаков, как в Амерте. Только молитвы, звон колоколов и сладковатый, приторный запах ладана, плывущий по узким, мощеным улочкам.

Но даже в этом святом, казалось бы, защищенном месте, я чувствовал приближение тьмы. Она была здесь, в тени храмов, в шепоте молитв, в холодных, оценивающих взглядах жрецов.

И она приближалась с каждым нашим шагом, как тень, неотступно следующая за нами.

Глава 4: Сны о сапфирах и когти старого кота

Зальмет остался позади — белые храмы, звон колоколов и тяжелый, сладковатый запах ладана постепенно растворились в утренней дымке, превратившись в смутное, почти нереальное воспоминание. Мы покинули его так же тихо, как и вошли, увозя с собой не только Гертеймаха, но и тяжелое, липкое чувство, что за нами следят. Святая Империя не прощала чужаков, даже тех, кто приходил с миром. Особенно тех, кто приходил с миром. В этом мире древних верований и железных догм любое вторжение, даже благое, воспринималось как угроза их хрупкому, выстраданному равновесию.