Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 23)

— Прости меня, Хелвард, — прошептал он, и голос его был полон боли и сожаления. — Прости меня, Велиш. Но я должен был это сделать. Я должен был защитить вас. Ценой любой лжи.

Он повернулся и вышел из лаборатории, оставляя позади тайну, которая могла изменить мир. Которая уже изменила его.

На следующее утро я проснулся с чувством странной, почти забытой легкости. Сон был глубоким, лишенным сновидений — темным и спокойным, как омут. Я чувствовал себя отдохнувшим, почти счастливым. Это было непривычно до дрожи. Я привык просыпаться в липком страхе, с колотящимся сердцем, с мыслью о том, что моя бывшая гильдия найдет меня и убьет, перерезав горло во сне. Теперь этой угрозы не было. Впервые за много лет я мог дышать свободно.

Я спустился в главный зал, где уже собрались остальные. Хелвард стоял у высокого, стрельчатого окна, вглядываясь в серое утро города, его руки были скрещены на груди, и в его позе чувствовалась скрытая, глубокая тревога. Роза сидела за столом, начищая свои клинки с механической, почти медитативной тщательностью. Рикус, как всегда, стоял в углу, его огромная фигура казалась неотъемлемой частью самой башни, ее грубой, каменной души.

Глеотхайн вошел, когда мы уже начали завтрак. Он выглядел уставшим, как будто не спал всю ночь, но его единственный глаз горел холодной, стальной решимостью.

— Сегодня мы начинаем наш путь, — сказал он, садясь во главе длинного дубового стола. — Мы должны найти пятерых избранных героев, чтобы собрать их под одним знаменем.

— И с чего мы начнем? — спросил Хелвард, отрывая взгляд от окна. В его голосе слышалась та же стальная решимость, что и у архимага.

— С востока, — ответил Глеотхайн, разворачивая на столе старую, выцветшую карту. — В Белой башне Терра, что стоит в городе Мельбус. Там учится тот, кто носит знак Лильет. Его зовут Гертеймах.

— Мальчик, который видит мертвых? — переспросила Роза, поднимая бровь. — Я слышала о нем. Он считается странным даже для своих. Некоторые говорят, что он проклят.

— Он и есть странный, — кивнул Глеотхайн, и в его голосе не было сомнения. — Но он избранный. Он нужен нам, чтобы видеть то, что другие не замечают.

Я смотрел на архимага, и в его усталых глазах я чувствовал что-то, что он тщательно скрывал. Что-то изменилось в нем с прошлой ночи. Я не знал, что именно, но я знал, что это важно.

— Мы отправляемся сегодня, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Соберитесь. Путь будет долгим и трудным.

Я кивнул, чувствуя, как внутри меня закипает знакомое, пьянящее волнение. Новое приключение. Новая игра, в которой ставки — жизнь и смерть. И я был готов в нее играть.

Но я не знал, что этот путь приведет нас к правде, которая изменит все. Которая уже начала менять нас.

Глава 3: Следы в пыли веков

Мы выехали из столицы на рассвете, когда первые лучи солнца, еще робкие и прохладные, только начинали золотить шпили и купола Амерты. Город просыпался неохотно, как древний зверь: торговцы открывали ставни лавок, слышался звон первых подков о булыжник, стража, уставшая за ночь, менялась на постах, где-то вдалеке кричали петухи, возвещая новый день. Мы покидали его как герои, под приветственные крики проснувшихся горожан, но я чувствовал себя беглецом. Вором, который в очередной раз уносит ноги от правосудия.

Королевский караван, который Глеотхайн предусмотрительно попросил у короля, вез нас на восток. Пять карет, обитых темным деревом и железом, дюжина всадников в латных доспехах с гербом Армана, сверкающим начищенной сталью, и мы — в центре, как драгоценности в шкатулке, которые везут в неизвестность, подальше от любопытных глаз.

— Я ненавижу кареты, — пробормотал Рикус, сидя на полу, потому что просто не помещался на сиденье. Его массивные плечи касались стен, и каждое движение великана заставляло карету опасно скрипеть. — В них слишком мало места. И слишком много тряски. Эти дороги созданы для гномов, а не для людей моего роста.

— Ты мог бы идти пешком, — ответил Хелвард, не поднимая глаз от старой, потрепанной книги, которую он читал с самого отъезда. Его голос был равнодушен, но в нем чувствовалась легкая, едва заметная насмешка. — Твои ноги созданы для земли, а не для мягких подушек, Рикус.

— Я мог бы, — согласился великан, и его усы дернулись в улыбке. — Но тогда бы я не видел лица Халласа, когда мы проезжали мимо дома Гесингера.

Я вздрогнул и уставился на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ты заметил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Я все замечаю, кот, — усмехнулся Рикус, и в его смехе слышалась глубокая, добродушная мудрость. — Ты смотрел на ворота так, будто надеялся увидеть там черные волосы и сапфировые глаза. Будто они могли выбежать к тебе, чтобы помахать рукой на прощание.

— Я просто... — я запнулся, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я смотрел на архитектуру. У них очень интересный балкон. Резной. И водосточные трубы. Красивые.

Роза фыркнула, не поднимая головы от клинка, который она начищала до зеркального блеска. Лезвие металось в ее руках, отражая свет утреннего солнца.

— Балкон, — повторила она с ледяной иронией. — Конечно. У тебя профессиональный интерес к их водосточным трубам, Халлас. Ты же вор, в конце концов. Ты изучаешь архитектуру, чтобы знать, куда лучше залезть.

— Вы все невыносимы, — буркнул я и демонстративно отвернулся к окну, пряча смущение за стеклом.

За мутным стеклом проплывали поля, сжатые осенним солнцем, покрытые золотистой стерней. Вдалеке, на фоне темного леса, двигались крошечные фигурки крестьян, и они казались такими маленькими и беззащитными в этом бескрайнем, суровом просторе. Я смотрел на них и думал о том, как легко рушится мир, когда ты даже не замечаешь этого. Они не знали о пророчестве, о демонах, о черной тьме, которая собиралась на севере. Они жили своей жизнью — заботились о детях, сеяли и собирали урожай, молились своим богам и надеялись на лучшее, как люди делали испокон веков. И от этого их беззаботная жизнь казалась мне почти святой, недосягаемой.

Глеотхайн сидел напротив меня, и его глаза были закрыты. Он казался спящим, но я знал, что он не спит. Он никогда не спал в дороге. Это была старая, въевшаяся привычка: всегда быть настороже, всегда готовым к удару. Вчерашняя ночь оставила на нем свой след — я видел это по тому, как он сжимал свой посох, как его пальцы, покрытые старческой пигментацией, едва заметно дрожали, когда он думал, что никто не смотрит.

Что он скрывал? Что за тайна сжигала его изнутри?

Я хотел спросить, но что-то внутри, какой-то древний инстинкт самосохранения останавливал меня. Может быть, страх узнать правду. Может быть, интуиция, которая всегда помогала мне выживать.

Карета покачивалась и скрипела на ухабах проселочных дорог, а я смотрел на проплывающий пейзаж, чувствуя, как прошлое и будущее переплетаются в этом бесконечном, ускользающем настоящем. Золотая осень умирала, и земля готовилась к долгой, холодной зиме — как и мы, как весь этот мир, стоящий на пороге великой битвы.

Дорога до Мельбуса заняла пять долгих, изнурительных дней. Мы останавливались только раз, в небольшом, затерянном среди холмов городе на самой границе Армана, где Глеотхайн встретился с местным магистром и долго о чем-то говорил на древнем языке, которого я не понимал — низкие, гортанные звуки, полные скрытого смысла. Остальное время мы провели в пути, ночевали на постоялых дворах с продавленными кроватями, ели простую, грубую пищу и почти не разговаривали, погруженные в свои мысли.

Я чувствовал, как наша разношерстная команда постепенно становится единым организмом. Хелвард больше не смотрел на меня с тем ледяным презрением, что было в его глазах сначала. Роза иногда улыбалась моим неуклюжим шуткам, и в этих улыбках было тепло. Рикус даже предложил мне кусок своего черствого хлеба однажды вечером, что было знаком великого доверия для человека, который не доверял никому, кроме своего оружия.

Но я не мог избавиться от смутного, тревожного чувства, что мы движемся к чему-то, что изменит нас всех. Что-то древнее, что-то скрытое в пыли веков. Я чувствовал это в каждом взгляде Глеотхайна, в каждом его тяжелом, многозначительном молчании.

Наконец, на шестой день, когда солнце уже клонилось к закату, мы прибыли в Мельбус.

Город встретил нас мягким, золотистым светом осеннего заката. Он был не похож на шумную, пеструю Амерту — здесь не было величественных дворцов и оглушительных рынков. Мельбус был городом ремесленников и ученых, городом, где воздух пах хлебом, свежеструганным деревом и старой, пожелтевшей бумагой. Узкие, мощеные булыжником улочки вились между аккуратными домами с черепичными крышами, и на каждом углу стояли фонтаны с чистой, ключевой водой, журчащей в каменных чашах.

Белая башня Терра возвышалась в самом центре, сияя белым, почти ослепительным мрамором, который, казалось, впитывал солнечный свет и излучал его обратно, превращаясь в путеводную звезду в сумерках. Она была не такой мрачной и угрюмой, как башня Глеотхайна. Она была светлой, почти воздушной, с большими, стрельчатыми окнами и балконами, где в изящных горшках росли яркие, благоухающие цветы.

— Как здесь красиво, — прошептала Роза, когда мы вышли из карет. Ее глаза, обычно холодные и настороженные, на мгновение потеплели.