Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 21)

Граф Фальтер Гесингер стоял у мраморной колонны, опираясь на тяжелую трость с резной головой в виде волка. Его черная шерсть с обильной сединой была аккуратно причесана, янтарные глаза горели холодным, оценивающим огнем. Одно ухо, разорванное надвое — старая рана, полученная, возможно, в той битве, которая сделала его тем, кем он был — не скрывалось ни под мехом, ни под временем. Он смотрел на меня тяжелым, пронизывающим взглядом, и я чувствовал, как каждый его взгляд сдирает с меня слои лжи, одну за другой, как шелуху.

— Он выглядит очень... дружелюбно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беспечно. — Как старый кот, который готов выпустить когти в любой момент. Даже на балу.

Лавия снова рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли притворства.

— Не бойтесь его. Он только кажется суровым. На самом деле он просто волнуется за меня. Я его единственная внучка, а здесь, на балу, так много опасных молодых людей, готовых украсть не только сердце, но и состояние.

Она протянула руку и коснулась моего локтя. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и от этого прикосновения по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с испугом.

— Потанцуем? — спросила она, и в ее глазах заплясали озорные искорки.

Я замер. Танец? Я, вор, прятавшийся по крышам и подворотням, чувствующий себя как рыба в воде только в темноте? Это было выше моих сил. Я умел красть, убивать, выживать. Я мог проскользнуть незамеченным мимо сотни стражников. Но танцевать? Это было за пределами моего понимания.

— Я не умею танцевать, — честно признался я, чувствуя, как мои щеки начинают гореть под ее насмешливым, но не злым взглядом.

— Это неважно, — улыбнулась Лавия, с силой потянув меня за собой в центр зала, где кружились пары. — Просто делайте, что я говорю. И не наступайте мне на ноги. Это единственное правило.

И я сделал.

Мы вплыли в водоворот танца. Музыка ускорилась, заиграла ярче. Лавия встала напротив меня, положила одну руку мне на плечо, а другую взяла в свою. Я чувствовал себя неуклюжим, как рыба, выброшенная на берег, как марионетка с оборванными нитями. Мои ноги двигались неправильно, руки дрожали, и я то и дело наступал ей на туфли из тонкой кожи.

Но она не обращала на это ни малейшего внимания. Она смеялась, кружилась, и ее глаза сияли.

— Вы удивительно неуклюжий, — сказала она, когда я в очередной раз споткнулся, едва не увлекая ее за собой на пол. — Для того, кто способен бегать по крышам и красть бесценные артефакты, это невероятно.

— Крыши и танцы — это принципиально разные вещи, — буркнул я, сосредоточенно глядя себе под ноги. — На крышах я знаю, куда ступать. Здесь я чувствую себя слепым котенком.

— Тогда доверьтесь мне, — прошептала она, сжимая мою руку. — Я поведу.

И она повела. Ее тело было легким, словно пушинка, и я чувствовал, как ее энергия, ее уверенность передаются мне, проникая сквозь страх и неуклюжесть. Я начал двигаться свободнее, шаг стал увереннее, и через несколько минут мы уже кружились в танце, как настоящие партнеры. Музыка захватила меня, и я забыл о том, что я вор, что я чужой в этом блестящем мире, что вокруг нас сотни глаз, готовых осудить каждый мой жест. Я просто танцевал, и в этом движении была свобода.

И в этот момент я почувствовал на себе тяжелый, ледяной взгляд, пронзивший меня до самых костей. Граф Гесингер стоял у своей колонны, скрестив руки на груди, и его янтарные глаза горели холодным, оценивающим светом. Он смотрел на меня, на свою внучку, на наши сплетенные руки, и его лицо оставалось каменным, непроницаемым, как лик статуи древнего бога. Но я чувствовал, что он видит меня насквозь. Он видел вора. Он видел полукровку. Он видел того, кто, по его мнению, не достоин даже дышать в одном зале с его внучкой, не то что держать ее за руку.

Лавия, почувствовав мое внезапное напряжение, слегка наклонилась ко мне, и ее дыхание коснулось моего уха:

— Не обращайте внимания, — прошептала она. — Он всегда такой. Он просто не доверяет чужакам, как все старики.

— Он прав, — ответил я, и мой голос, неожиданно для меня самого, прозвучал глухо, почти хрипло. — Я действительно чужак в этом мире. Я не принадлежу ни к знати, ни к тем, кто пьет с ними вино.

— Теперь вы герой, — сказала она, и в ее голосе была странная, уверенная твердость. — И вы здесь. Это уже начало. Все остальное — просто детали.

Танец закончился. Мы остановились в центре зала, и я почувствовал, как все взгляды устремлены на нас. Кто-то улыбался, кто-то шептался, чьи-то глаза метали молнии осуждения. Но я не обращал на них внимания. Я смотрел на Лавию, и в ее сапфировых глазах я видел отражение того, чего у меня никогда не было. Надежды. Возможности. Будущего.

— Спасибо, — сказал я тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. — За танец. За то, что не дали мне упасть на глазах у всей этой знати.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась она, и ее улыбка была похожа на луч света, прорезающий сумрак. — Если захотите повторить — я буду здесь. Или в том месте, где меня можно будет найти. Вы умный человек, Халлас. Вы найдете меня.

Она развернулась и ушла, оставляя меня одного, стоящего в самом центре зала, под сотнями любопытных взглядов. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как мои руки все еще дрожат, как в груди пульсирует странное, новое чувство. Музыка играла, пары кружились, а я стоял и чувствовал себя как никогда живым — как будто только что родился заново.

Но я знал, что эта ночь — лишь начало. И что тьма, которую мы победили вчера, была лишь тенью, предвестником того, что надвигалось с севера. Ветер перемен уже дул, принося с собой запах грядущей бури.

И когда я повернулся, чтобы найти своих спутников, я снова встретился взглядом с графом Гесингером. Он стоял там же, где и прежде, его руки были скрещены на груди, а янтарные глаза горели холодным, предупреждающим огнем. Он не произнес ни слова, но я отчетливо понял его послание, высеченное в самом воздухе:

«Осторожно, кот. Ты играешь с огнем. И этот огонь может сжечь тебя дотла».

Глава 2: Кровь, что текла в жилах императоров

Ночной воздух столицы обрушился на меня, как ледяной поток горной реки, вырывающийся из ущелья. Он был свеж, почти обжигающе чист после душной, пропитанной ладаном и лестью атмосферы дворца. В нем чувствовались запахи влажного камня, уличной грязи и далеких полей — запахи настоящей жизни. Мы покинули дворец через боковой, неприметный проход, скрытый от глаз праздной публики, и там уже ждала карета архимага. Простая, без гербов, почти сливающаяся с тенями городских экипажей. Глеотхайн первым забрался внутрь, с трудом опираясь на свой неизменный посох, и я заметил, как его плечи, обычно гордые и прямые, слегка ссутулились, когда он опустился на жесткое сиденье. Праздник, даже триумфальный, высасывал из него силы, оставляя лишь пустоту и ту глубокую усталость, которую не скрыть ни за какой маской.

Хелвард сел напротив, его движения были скупы и точны, как у хорошо отлаженного механизма. Маска из закаленного стекла, тускло поблескивая, отражала огни ночного города, проплывающие за окном, и я не мог прочитать ни единой эмоции на его скрытом лице. Роза заняла место рядом со мной, и я чувствовал, как она напряжена, как ее пальцы то и дело касаются рукояти клинка — старая, въевшаяся в кровь привычка проверять оружие. Рикус, как всегда, молчал. Его массивная фигура занимала почти половину кареты, и даже воздух вокруг него, казалось, сгущался, становясь тяжелым от его присутствия. Когда он дышал, стекла едва заметно дребезжали.

— Ты впечатлил Гесингера, — сказала Роза, когда карета, покачиваясь на булыжниках, тронулась с места. Она говорила без насмешки, но в ее голосе слышалась настороженность. — Он смотрел на тебя так, будто ты уже украл его внучку прямо из-под его носа.

— Я не крал никого, — ответил я, откидываясь на мягкую, но уже продавленную подушку сиденья, и прикрыл глаза, чувствуя, как усталость начинает забирать свое. — Я просто танцевал. Это была случайность.

— Случайность, которая может стать проблемой размером с это королевство, — заметил Хелвард, и его голос, искаженный стеклом маски, прозвучал ледяным предупреждением. — Гесингер — старый и опасный зверь. Он пережил три войны, двух королей и смену целых династий. Если он решит, что ты представляешь угрозу для его планов, он уничтожит тебя. Медленно, аккуратно и так, что никто не свяжет его смерть с его именем.

— Его планы — выдать Лавию замуж за какого-нибудь знатного идиота с толстым кошельком и пустой головой, — усмехнулся я, хотя внутри меня поселился холод. — Я не вхожу в их число. У меня нет ни титула, ни земель, ни даже приличной одежды, кроме той, что на мне.

— Но ты привлек его внимание, — тихо сказал Глеотхайн. Его голос звучал устало и мудро, как шум старого дуба на ветру. — А внимание — это оружие. Обоюдоострое. Им можно пользоваться, направляя его в нужную сторону. Но можно и получить удар в спину, когда ты его меньше всего ждешь. Особенно если это внимание старого кота, который привык охотиться в одиночку.

Я вздохнул, чувствуя, как усталость, копившаяся дни и ночи, наваливается на меня, как тяжелое одеяло, лишая сил. Битва в Водохранилище, где я смотрел в глаза демону, возвращение в столицу, прием у короля, бал, танец с Лавией... Это был вихрь, в котором я едва успевал дышать. Я чувствовал себя выжатым досуха, как лимон, из которого выжали каждую каплю сока.