Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 14)

— Это значит, что они живы?

— Или были живы, — Рикус провел пальцем по строчке, стирая вековую пыль. — Их продали в рабство в южные шахты. Двадцать лет назад. Я искал их всю жизнь... а они были здесь. В этой книге.

Халлас смотрел на него и видел, как слезы блестят в глазах великана, как его руки дрожат.

— Теперь я знаю, где их искать, — сказал Рикус, закрывая книгу. — Спасибо тебе, кот. Ты дал мне надежду.

Он встал. Его фигура, раньше казавшаяся просто большой, теперь выглядела величественной, как у древнего героя.

— А теперь, — сказал он, глядя на Халласа, — я выполню свое обещание.

Рикус достал из складок своей одежды маленький, старый ножик. Лезвие было затупленным, но на нем поблескивал тусклый, священный свет, который, казалось, исходил из самого металла.

— Я вытащу из тебя плод демонов, — сказал он.

Халлас почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.

— Что ты собираешься делать?

— Помолимся, малыш, — Рикус сделал знак рукой, и его голос стал глубже. — Я не маг, Халлас. Я жрец. Я служу всем пяти богам, но больше всего — Лильет, богине покоя и последнего пути. Демон не может выжить, если его вырвать с корнем через святую молитву.

Он убрал ножик и снял с себя грязный, засаленный трактирный фартук. Под ним оказались голубые, расшитые серебром одеяния — саван священнослужителя.

— Ты был жрецом? — спросил Халлас, изумленно глядя на него.

— Был, — Рикус кивнул. — Пока гильдия не сожгла мой храм дотла. С тех пор я ждал дня, когда смогу отомстить. И этот день настал.

Он подошел к Халласу, коснулся его лба кончиками пальцев и запел псалмы. Его голос — низкий, мощный, вибрирующий — разнесся над палубой, и вокруг них загорелся мягкий, золотистый свет, проникающий в самую душу.

— Во имя Лильет, хранительницы покоя, — пел Рикус. — Во имя Салихат, богини судьбы и выбора. Очисти этот сосуд от тьмы. Разбей цепи, что держат душу.

Халлас почувствовал, как в его груди заворочалось что-то холодное и живое. Демон проснулся. Он забился, закричал в сознании Халласа, пытаясь вырваться из плена, его голос был полон ярости.

— Держись, — прошептал Рикус. — Это больно, но это нужно.

Он резко ткнул ножом в грудь Халласа.

Халлас не почувствовал боли. Только холод. Такой сильный, что его зубы застучали, а пальцы онемели, и мир вокруг поплыл.

Из его груди, из той самой раны, где сидел демон, потянулась черная, маслянистая дымка. Она выходила медленно, пульсируя, словно живая, и растворялась в золотистом свете молитвы.

Рикус продолжал петь, и с каждым словом черная дымка становилась все бледнее, пока не исчезла совсем, оставив после себя лишь запах серы.

Халлас рухнул на палубу, чувствуя, как его тело наливается тяжестью, как вата, как после долгой болезни. Но внутри... внутри было пусто. Впервые за долгие годы он не чувствовал того чужого, темного присутствия, которое грызло его изнутри.

— Все, — сказал Рикус, опуская нож. — Ты свободен, кот. Ты чист.

Халлас смотрел в серое, дождливое небо, и слезы текли по его щекам, смешиваясь с дождем.

— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове была вся его благодарность.

Рикус улыбнулся, и в его улыбке была усталость и надежда, смешанные воедино.

— Теперь мы все свободны.

Глава 11: Возвращение к жизни

Глеотхайн падал.

Вода вокруг него была удивительно чистой — не мутной, не темной, не соленой. Она была прозрачной, как хрусталь, и в ней плавали золотые искры, словно звезды, упавшие с небес.

Он опускался на дно медленно, позволив своему старому, уставшему телу расслабиться, отдаться течению. Его посох выскользнул из ослабевшей руки и уплыл в сторону, но Глеотхайн даже не попытался его поймать.

— Нет, — прошептал он, глядя на удаляющуюся, светящуюся поверхность. — Нет, не надо.

Он закрыл глаза. Его уставшая душа, прожившая не первую сотню лет, наконец почувствовала покой. Такой глубокий, теплый, давно забытый, как объятие матери. Ему снилось, что он снова молод, что его руки не дрожат, что рядом с ним те, кого он потерял, и их голоса звучат в его ушах.

— Ты заслужил отдых, — раздался голос. Теплый, как утреннее солнце, как материнская колыбельная.

Глеотхайн открыл глаза. Перед ним стояла женщина. Ее одежды были сотканы из тумана и лунного света, а ее глаза — бездонные, как сама вечность, полные звезд и тишины.

Лильет.

Богиня покоя и последнего пути.

— Моя госпожа, — прошептал он. — Я устал. Я так устал.

Лильет протянула свои руки и взяла его, как ребенка. Ее прикосновение было нежным, как первый снег, и Глеотхайн почувствовал, как боль уходит из его старого, израненного тела.

— Я знаю, мой маг, — сказала она. — Я видела каждый твой подвиг, каждую битву, каждую ночь, когда ты не спал, размышляя о судьбах этого мира. Ты заслужил покой.

Она погладила его по голове, и в этом жесте было столько любви и печали, что у Глеотхайна сжалось сердце.

— Но еще не время, — добавила она. — Твоя работа не окончена. Твоя история еще не дописана.

— Нет, — простонал Глеотхайн. — Пожалуйста. Я отдал все. Я отдал учеников, я отдал себя, я отдал все, что мог.

— Знаю, — Лильет улыбнулась, и ее улыбка была похожа на свет далекой, умирающей звезды. — Но ты нужен им. Ты нужен тем, кто идет за тобой. Без тебя они потеряют путь. Без тебя они потеряют надежду.

Она подняла его над головой, как ребенка, и он почувствовал, как вода вокруг начинает светиться. Теплый, живительный свет окутал его, и Глеотхайн почувствовал, как его тело наливается силой.

— Возвращайся, мой маг, — прошептала Лильет. — Возвращайся. И когда ты снова устанешь... я приду за тобой. Но не сейчас.

Она отпустила его.

Глеотхайн рванул вверх, разрезая воду. Вода расступалась перед ним, словно сама богиня дала ему дорогу. Он пробил поверхность, вылетая из воды, и упал на мокрые доски палубы, хватая воздух ртом.

Над ним склонились лица. Халлас. Хелвард. Роза. Рикус. Их глаза были полны удивления и надежды.

— Боги, — прошептал Халлас. — Он жив. Он вернулся.

Глеотхайн смотрел на серое, дождливое небо, чувствуя, как дождь падает на его лицо. И впервые за много лет он улыбнулся.

— Я вернулся, — прошептал он. — Кажется, мне пришло время поработать еще немного.

Рикус помог ему сесть, поддерживая его за плечи.

— Что вы видели там, архимаг? — спросил он.

Глеотхайн посмотрел на него. В его единственном глазу все еще теплился золотистый, потусторонний свет.

— Лильет, — сказал он. — Она сказала, что я еще нужен.

Он перевел взгляд на Халласа.

— И, кажется, я знаю, где мы найдем ответы.

Глеотхайн лежал на палубе, раскинув руки в стороны. Теплые, успокаивающие волны покачивали его, как колыбель, и он смотрел в серое, очищающееся небо, чувствуя, как дождь смешивается со слезами на его щеках.

Он был жив.

Он повернул голову и увидел свой флот. Корабли стояли на воде — обгоревшие, потрепанные, израненные, но живые. На палубах стояли люди. Его люди. Они смотрели на него, и в их глазах была надежда.

Глеотхайн медленно поднял руки. Его пальцы дрожали от слабости, но он сжал их в кулаки.

И ударил молнией в небо.

Свет разорвал тучи. Золотая молния взметнулась вверх, пронзая облака, и на мгновение весь мир стал ярче, чем когда-либо.