Александра Ушакова – Грани (страница 16)

Лот, стоящий рядом, кивнул.

— Не просто держится. Растёт.

Даль, которая сидела на полу, обняв колени, улыбнулась.

— А я знала. С самого начала знала, что всё будет хорошо.

Они смотрели на карту, где алое пятно почти исчезло, и только одна маленькая точка — там, в больнице, на третьем этаже — всё ещё пульсировала. Но пульсация её была ровной, спокойной, как у человека, который наконец уснул после долгой ночи.

И этому человеку снилось, что он идёт по снегу, а вокруг летают светлячки, и кто-то большой и тёплый идёт рядом, дышит в затылок, и не надо ни драться, ни защищаться, ни бояться. Можно просто идти. И смотреть вперёд.

Рома всё дальше уходил в себя.

Это началось незаметно. После того как дядя Женя принёс в больницу пачку писем — листы, исписанные детским почерком, сложенные в прозрачный файл, — Рома прочитал их все. Сначала перечитывал по нескольку раз, потом всё реже, потом просто держал стопку под подушкой и закрывал глаза.

Он не плакал. Не разговаривал с психологом, который приходил каждый день. Не смотрел телевизор, который висел под потолком. Он лежал на спине, глядя в белую больничную стену, и думал. О чём — никто не знал. Медсестра говорила врачу: «Молчит, не ест, на вопросы отвечает односложно». Врач разводил руками: «Дайте время, шок, ребёнок пережил травму».

По утрам медсестра приходила, мерила температуру, давала успокоительные. Рома послушно открывал рот, глотал таблетку, запивал водой из поильника. Потом закрывал глаза и уходил. Сначала ему казалось, что он просто думает, вспоминает, перебирает в голове, как мама учила его завязывать шнурки, как отец в последний раз брал на рыбалку, ещё трезвый, ещё смеющийся. Потом мысли становились всё тише, тише, и он засыпал.

С каждым днём он спал дольше. Медсестра будила его на завтрак, он клевал носом над тарелкой, снова проваливался. После обеда — то же самое. К вечеру его было не добудиться. Врач выписал новые таблетки, но и они не помогали.

Рома уходил в себя и всё чаще спал.

А потом он уснул крепко-крепко, так, как не спал никогда. Не было ни мыслей, ни образов, ни снов — только глубокая, чёрная тишина, в которой он проваливался всё ниже, ниже, пока не почувствовал, что падение остановилось. И тогда открыл глаза.

Он лежал на снегу. Белом, мягком, пушистом — таком, какого не бывает в Челябинске. Снег искрился, переливался, и когда Рома приподнялся на локтях, он не почувствовал холода. Только лёгкую, приятную свежесть, как от мятной жвачки.

Вокруг была роща. Деревья стояли белые — не от снега, а сами, словно выточенные из молока или лунного света. Ветви их переплетались в вышине, образуя причудливый свод, и сквозь него просвечивало небо — не голубое, не серое, а какое-то перламутровое, меняющее оттенок, когда на него смотришь.

Рома сел, огляделся. Тишина была особенной — не той пустой больничной тишиной, от которой звенит в ушах, а полной, густой, как тёплый сироп. И в этой тишине что-то шевелилось.

Он опустил глаза и увидел.

Маленькие круглые существа копошились в снегу у его ног. Они были похожи на пушистые шарики с глазками-бусинками, и каждый светился изнутри своим цветом: розовым, голубым, зелёным. Они возились, перекатывались, что-то пищали тоненькими голосами — и вдруг заметили, что он смотрит.

Замерли. Вытянулись в струнку, как солдатики, и уставились на него.

Рома смотрел на них, и внутри у него что-то дрогнуло. Он не знал, где он, не понимал, как сюда попал, но видел: они боятся. Боятся его. Этого он не мог вынести.

— Простите, — сказал он хрипло, протягивая руку ладонью вверх. — Простите.

Голос его прозвучал глухо, непривычно — он почти не говорил последние дни. Но существа услышали. Самый маленький, оранжевый, похожий на мандаринку с лапками, подкатился ближе, ткнулся носом в его пальцы, отскочил, подкатился снова.

— А-а-а! Человек! — запищал он и, развернувшись, побежал куда-то вглубь рощи, смешно перебирая короткими лапками, оставляя в снегу цепочку маленьких ямок.

Остальные, секунду поколебавшись, бросились за ним. Розовые, голубые, зелёные — они катились, прыгали, кувыркались, и вскоре вся роща наполнилась писком и топотом, а потом снова стало тихо.

Рома остался один. Он стоял на коленях в пушистом снегу, смотрел на рощу, на небо, на деревья, и не чувствовал страха. Только удивление и ещё что-то, чему он не знал названия. Словно внутри у него открылась дверь, о которой он не подозревал, и оттуда потянуло теплом и светом.

Он поднялся на ноги и пошёл туда, где скрылись существа. Снег не проваливался, не хрустел, только мягко пружинил под ногами. Рома шёл и думал: здесь хорошо. Здесь не больно. Здесь не надо ни от кого защищаться.

В палате №317 было тихо. Аппараты пищали ровно, провода тянулись от датчиков на груди и висках к монитору, где зелёная линия пульса бежала ровной чередой. Мальчик лежал на койке, бледный, неподвижный, с закрытыми глазами. Губы его чуть шевелились, словно он разговаривал с кем-то во сне.

Медсестра вошла в седьмом часу, как обычно, с градусником и стаканчиком с таблетками. Поставила поднос на тумбочку, взяла мальчика за руку, чтобы положить градусник.

— Рома, просыпайся, — сказала она привычно. — Лекарство принять надо.

Он не ответил. Она потрясла его за плечо.

— Рома?

Глаза не открылись. Дыхание было ровным, глубоким, но разбудить его не получалось. Медсестра нажала кнопку вызова, в голосе её прозвучала тревога.

Через пять минут в палате был дежурный врач. Через пятнадцать — заведующий отделением, пожилой мужчина с бородой, похожий на Санту. Он долго слушал мальчика, светил фонариком в зрачки, щипал за мочку уха, растирал грудь. Рома не реагировал.

— Летаргический сон, — сказал заведующий, отходя от койки. — Предварительно. Нужно сделать ЭЭГ, вызвать невролога, возможно, психиатра.

Он смотрел на мальчика, на его бледное лицо, на провода, которые уже тянули медсестры, подключая аппаратуру.

— Сообщите родственникам, — добавил он тихо. — Пусть приезжают.

Медсестра кивнула и вышла в коридор, где уже ждала санитарка с каталкой, чтобы везти мальчика на обследование. А заведующий остался, глядя на спящего ребёнка, и думал о том, что такого он не видел за тридцать лет практики. Мальчик спал, но пульс был ровным, дыхание спокойным, и на лице его — он мог поклясться — появилась лёгкая, едва заметная улыбка.

Рома шёл по роще. Снег кончился, пошла трава — зелёная, мягкая, с мелкими цветами, которых он никогда не видел. Цветы пахли мёдом и чем-то ещё, чем пахнет мамина подушка, когда она только что помыла голову. Он шёл и чувствовал, как с каждым шагом тяжесть, которая давила на плечи последние дни, становится легче, легче, тает.

Он не знал, куда идёт. Просто шёл туда, где светлее, где деревья расступаются, открывая небо. И вдруг увидел впереди фигуру — девочку в голубом платье, которая сидела на пеньке и смотрела на него большими, серьёзными глазами. Рядом с ней кружились светлячки — зелёные, как лампочки, — и один, самый маленький, сел ей на плечо.

— Ты пришёл, — сказала девочка. Голос её был негромким, но Рома услышал каждое слово.

— Где я? — спросил он, останавливаясь.

— Там, где живут фантазии, — ответила она просто. — Ты очень хотел сбежать. И мы тебя позвали.

Рома хотел спросить ещё, но слова застряли в горле. Он смотрел на девочку, на светлячков, на рощу, которая дышала, жила, и чувствовал, как по щекам текут слёзы — не горькие, не злые, а какие-то очищающие, давно забытые.

— Я не хочу обратно, — сказал он, и голос его дрогнул.

Девочка встала с пенька, подошла ближе. Она была почти такого же роста, как он, и смотрела прямо в глаза.

— Знаю, — сказала она. — Но ты должен вернуться. Не сейчас, но скоро. Твоя мама тебя ждёт.

— Мама... — Рома замер. — Она жива?

— Да, — кивнула девочка. — Она борется. И ты должен бороться. Ты нужен ей.

Она взяла его за руку, и Рома почувствовал, как от её пальцев идёт тепло — такое, какое он помнил только из самого раннего детства, когда мама обнимала его перед сном и говорила: «Всё будет хорошо, сынок».

— Я останусь с тобой, — сказала девочка. — Немного. А потом ты проснёшься. Договорились?

Рома кивнул. Он не хотел просыпаться, не хотел возвращаться в больницу, в серый мир, где отец пьёт, а мама падает у двери. Но он подумал о том, что сказали дети в письмах: «Мы тебя ждём», «Возвращайся», «Ты наш друг». И о маме, которая лежит в реанимации и, может быть, тоже ждёт.

— Хорошо, — сказал он. — Я вернусь.

Девочка улыбнулась и повела его дальше, вглубь рощи, где светлячки кружили хороводом, а на ветках сидели пушистые оранжевые шарики и смотрели на них любопытными глазками.

Рома шёл, держа её за руку, и впервые за много дней чувствовал, что всё будет хорошо. Не сразу, не завтра, но будет.

В Белой башне Лот смотрел на карту, где в больничной палате горела алая точка, а рядом с ней — золотая, новая, которой не было раньше. Даль сидела на подоконнике, закрыв глаза, и её голубое платье слабо светилось.

— Она там, — сказал Лот негромко.

Джулия, стоявшая рядом, кивнула:

— Она его не оставит.

— А ты уверена, что это правильно? Мы не должны вмешиваться в реальность.

Джулия посмотрела на него долгим взглядом.

— Мы не вмешиваемся. Мы просто показываем, что есть другой путь. Выбирать ему.