Александра Ушакова – Грани (страница 18)

— Он проснётся, — сказала Света, не оборачиваясь. — Обязательно проснётся.

— Да, — ответил Лёша, и в голосе его впервые за этот день появилась твёрдость. — Он сильный.

Вова ничего не сказал. Он просто шёл и думал о том, что где-то там, в больнице, мальчик с разбитыми кулаками спит и, может быть, видит сон, в котором нет боли. И что когда-нибудь — скоро или не очень — он проснётся и прочитает письма, которые ему написали. И поймёт, что он не один.

Снег падал на плечи, на шапки, на ресницы, и мир вокруг казался тихим, замершим, ждущим. А где-то в Белой башне Даль, стоящая на границе миров, смотрела на спящего мальчика и видела, как в его сне расцветают деревья, поют птицы, и кто-то большой и тёплый идёт рядом, дышит в затылок.

— Просыпайся, — прошептала она. — Просыпайся, Рома. Тебя ждут.

И в палате №317, где пищали аппараты и горел ночник, мальчик, лежащий в окружении проводов, вдруг глубоко вздохнул. Медсестра, дежурившая у его койки, встрепенулась, посмотрела на монитор — пульс был ровным, дыхание — глубоким. Но мальчик не открыл глаз. Только улыбнулся во сне — той улыбкой, которую она никогда не видела на его лице. Спокойной, светлой, почти счастливой.

Он вернётся. Не сейчас, но скоро. А пока — трое детей шли по заснеженной улице, и каждый думал о своём, но мысли их сходились в одной точке — там, где спал их одноклассник, враг, друг, человек, которого они учились понимать и прощать.

— Свет, — сказал Лёша, когда они дошли до школы. — А завтра мы снова пойдём? Ну, к дяде Жене. Спросить.

— Пойдём, — кивнула Света. — Каждый день будем ходить. Пока он не проснётся.

— Я с вами, — сказал Вова.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было обещание, которое никто не произнёс вслух. Обещание не бросать. Ждать. Верить.

И, может быть, это было важнее всех писем, всех характеристик, всех добрых слов. Просто быть рядом. Ждать. Не уходить.

Снег падал, укрывая город белым, чистым покрывалом, и в этом снеге, в этой тишине, в этом морозном воздухе было что-то обещающее. Что-то такое, что заставляло верить: всё будет хорошо. Не сразу, не завтра, но будет.

А в палате №317 мальчик спал и видел сон, в котором он бежал по роще, смеялся, и вокруг летали светлячки, и девочка в голубом платье держала его за руку. И он знал, что когда-нибудь — скоро — он откроет глаза. И увидит тех, кто его ждёт.

Рома шёл за девочкой по белому снегу.

Ноги его утопали в мягком, почти ватном покрывале, и каждый шаг давался легко, словно он не шёл, а плыл. Снег не холодил, не скрипел, не лип — он просто был, ровный, пушистый, бесконечный, и от этого чувства невесомости у Ромы кружилась голова. Но кружилась приятно, как в детстве на карусели, которую отец раскручивал до тех пор, пока мир не превращался в пёстрое колесо.

Девочка шла впереди, не оборачиваясь, но он знал, что она чувствует его дыхание, его шаги, его мысли. Её голубое платье колыхалось на ветру, которого не было, и светлячки, кружившие над головой, отбрасывали на её плечи зелёные блики.

Они шли, и окружение менялось.

Сначала снег стал тоньше, и из-под него показалась трава — не зелёная, а какая-то разноцветная, словно кто-то пролил на землю краски. Потом появились деревья. Они росли прямо на глазах, вытягивались из земли, распускали ветви, и цвет их коры менялся каждую секунду: красный, лиловый, фиолетовый, золотой. Деревья были похожи на те, что рисуют дети, когда им дают фломастеры всех цветов радуги, — непохожие на настоящие, но от этого ещё более живые.

Рома остановился, засмотревшись на одно из них. Оно было багряным, с листьями в форме сердечек, и на каждой ветке висели маленькие колокольчики, которые тихо звенели, когда светлячки пролетали мимо.

— Красиво, — выдохнул он.

— Это твой мир, — сказала девочка, не оборачиваясь. — Точнее, один из них. Ты его создал, когда был маленьким. Просто забыл.

Он хотел спросить, что значит «создал», но не успел. Они вышли на пригорок, и перед ними открылся город.

Рома замер.

Город был не похож ни на что, что он видел в жизни. Домики стояли впритык друг к другу, но каждый был особенным. У одного окна были круглыми, как иллюминаторы на корабле; у другого — треугольными, с разноцветными стёклами, которые преломляли свет, рассыпая его на тысячи искр. Третий домик был похож на огромную ракушку, четвёртый — на чайник с носиком-трубой. Крыши взлетали вверх спиралями, съезжали вниз горками, украшали себя флюгерами в виде драконов, звёзд, улыбающихся солнц.

А жители…

Жители были ещё удивительнее. По улицам катились пушистые шарики, которые Рома видел в роще — розовые, голубые, оранжевые, зелёные. Они перекатывались, сталкивались, пищали, и от их возни воздух наполнялся звуками, похожими на смех. Рядом с ними важно вышагивали существа повыше — вытянутые овалы на тонких ножках, с длинными руками и добрыми, внимательными глазами. Квадратные, с плоскими боками и круглыми головами, сидели на крылечках и что-то рисовали в воздухе пальцами, оставляя светящиеся следы. А в центре площади, у фонтана, из которого вместо воды лились золотые искры, собрались те, кто был похож на людей — только чуть ярче, чуть легче, чуть прозрачнее по краям.

Они все смотрели на Рому. Не с испугом, не с любопытством — с какой-то тихой, светлой радостью, словно ждали его давно и наконец дождались.

Девочка повернулась к нему. В её глазах, огромных и серьёзных, отражались огни города, и светлячки вились вокруг её головы, сплетая венок из зелёных огоньков.

— Добро пожаловать в детские грёзы, — сказала она, и голос её был тихим, но Рома услышал каждое слово, потому что вокруг вдруг стало совсем тихо. Даже колокольчики на деревьях замолчали.

Он стоял на пригорке, смотрел на город, который когда-то сам придумал и забыл, и чувствовал, как что-то огромное, тёплое поднимается в груди. Здесь не было боли. Не было страха. Не было отца, который бьёт, и мамы, которая плачет, и стен, которые давят. Здесь было всё, что он когда-то любил, — краски, свет, странные формы, смех, который не пугает.

— Я здесь был? — спросил он тихо. — Когда?

— Когда тебе было пять, — ответила девочка. — Ты рисовал домики с круглыми окнами. И говорил маме, что когда вырастешь, построишь такой, чтобы все могли в нём жить. Тот, кому страшно, — пусть заходит. Тот, кому холодно, — пусть греется. Тот, кто один, — пусть найдёт друзей.

Рома закрыл глаза. Он не помнил этого. Но почему-то знал, что она говорит правду. И ещё он знал, что где-то там, в мире, который остался за снегом и светлячками, есть мама, которая лежит в больнице и, может быть, тоже вспоминает эти его слова. И есть Лёшка, который ждёт. И есть Вовка, который нарисовал дракона и мальчика, тянущего к нему руку.

— Я должен вернуться, — сказал он, и это был не вопрос.

Девочка кивнула.

— Да. Но не сейчас. Сначала посмотри. Вспомни. А когда придёт время — я провожу.

Она протянула ему руку, и Рома взял её. Ладонь у неё была тёплой, маленькой, и когда он сжал её, ему показалось, что он держит за руку самого себя — того, пятилетнего, который ещё не знал, что такое боль.

Они пошли вниз, к городу, и навстречу им уже катился пушистый оранжевый шарик — тот самый, который убежал в роще. Теперь он не боялся. Он подкатился к самым ногам, ткнулся в ботинок, и Рома наклонился, чтобы погладить его. Шарик зажужжал, как маленький моторчик, и покатился рядом, больше не отставая.

— Ты ему понравился, — улыбнулась девочка. — Он будет с тобой. Пока ты здесь.

— А как его зовут?

— Он пока не придумал. Может, ты придумаешь?

Рома посмотрел на оранжевый комочек, который вился у его ног, и вдруг вспомнил, как в детстве у него был плюшевый заяц. Он назвал его Рыжик. Потом отец порвал игрушку в пьяной злобе, и мама зашивала, плакала, а он держал зайца и гладил по уху, и тот казался живым.

— Рыжик, — сказал Рома. — Пусть будет Рыжик.

Шарик подпрыгнул, закружился, выпуская из себя маленькие искры, и девочка засмеялась — впервые за всё время.

— Ему нравится. Пойдём, Рыжик нас уже заждался.

Они вошли в город, и улицы расступились перед ними, и жители выходили из домов, чтобы посмотреть на мальчика, который пришёл из мира людей. Они не толпились, не шумели — просто смотрели, и в их глазах была тихая благодарность. За то, что он пришёл. За то, что вспомнил. За то, что, может быть, когда-нибудь вернётся — уже по-настоящему, с другими, чтобы построить город, где можно спрятаться от любой боли.

А в палате №317 медсестра, заглянувшая на ночную смену, остановилась у койки. Мальчик спал — глубоко, спокойно, без содроганий, без стонов. И лицо его было светлым, почти счастливым.

Она поправила одеяло, подоткнула со всех сторон, и ей показалось, что рядом с койкой, на тумбочке, засветилось что-то тёплое, золотистое. Она протёрла глаза — ничего. Только рисунок, сложенный вчетверо, лежит на стопке писем. Рисунок, на котором дракон и мальчик тянут друг к другу руки.

— Спи, — прошептала медсестра. — Спи, малыш. И возвращайся.

ДВЕРЬ

Вова и Лёша стояли поникшие. Света была серьёзной, даже строгой, но в глазах её плескалась та же растерянность, которую она так старательно прятала за своей командирской выправкой. Они вышли от дяди Жени, прошли уже квартал, и никто не проронил ни слова. Только снег скрипел под ногами да где-то вдалеке лаяла собака.