Александра Ушакова – Грани (страница 15)

У стены, в тени баскетбольного щита, стояли Людмила и Наталья. Они пришли вместе, оставив Свету дома собираться, но на деле — чтобы поддержать, быть рядом, если что. Теперь смотрели, как их дочь и сын сидят за партами в центре спортзала, и чувствовали что-то странное: гордость, смешанную с грустью.

— Какие они уже взрослые, — сказала Людмила тихо, не отрывая взгляда от Светы, которая что-то объясняла соседке по парте. — Совсем большая.

В голосе её не было обычной строгости, с которой она разговаривала с подчинёнными или с дочерью, когда та приносила четвёрку вместо пятёрки. Было что-то другое — удивление, растерянность, гордость.

— Да, вся в тебя, — хихикнула Наталья, толкая подругу локтем. Такая же командирша, когда надо.

Людмила улыбнулась, не отводя глаз от дочери.

— Ой, ктоб говорил. — Она повернулась к Наталье, и взгляд её стал лукавым. — Твой вон какой вымахал. Слова поперёк не скажет, а за дело — встал перед всем залом. Тоже весь в тебя.

Наталья хотела возразить, но Людмила не дала, скользнув взглядом по залу туда, где у окна стоял Андрей Иванович, делая вид, что проверяет список класса.

— Кстати, — голос Людмилы стал вкрадчивым, почти шёпотом, — Андрей на тебя всё утро смотрит. Глаз не сводит.

Наталья повернула голову, и её взгляд встретился с глазами учителя физкультуры. Тот, поймав себя на том, что его засекли, вдруг покраснел — взрослый мужчина, высокий, спортивный, а покраснел, как мальчишка. Отвернулся к окну, закашлялся, принялся перекладывать бумаги на подоконнике.

Наталья улыбнулась, отвела глаза.

— Да ладно тебе, — сказала она, толкая подругу в бок уже сильнее. — Ктоб говорил.

Она кивнула в сторону военного, который стоял у входа, прислонившись к косяку, и тоже наблюдал за детьми. Дядя Женя сегодня пришёл в той же форме, что вчера, но галстук был повязан аккуратно, и ботинки начищены — чувствовалось, что человек старался выглядеть подобающе, хотя и не привык к школьным стенам.

Людмила проследила за Натальиным взглядом и вдруг тоже покраснела — сразу, ярко, как в юности.

— Схватишь тут, — пробормотала она, поправляя воротник блузки. — Стена в хаки. Форма, погоны...

— А ты не на форму смотри, — хихикнула Наталья. — Хватай, пока не сбежал. Вон, он один, с ребёнком на руках, забот полон рот. А ты одна, с дочкой. Чего тянуть?

— Наталья! — Людмила шикнула, но в голосе её не было злости, только смущение и что-то ещё, давно забытое. — Мы на собрании. О детях думать надо.

— Дети сами справятся, — кивнула Наталья в сторону парт, где Вова уже что-то писал, склонившись над листом, а Света ходила между рядами, заглядывая в тетради. — Вон какие умные.

Людмила не ответила, но краем глаза посмотрела на военного. Тот, будто почувствовав взгляд, повернул голову, встретился с ней глазами и — Наталья могла поклясться — чуть заметно улыбнулся. Людмила быстро отвернулась, сделав вид, что закашлялась.

Наталья с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться.

В центре зала было тихо. Скрипели ручки, шелестела бумага. Кто-то задумчиво грыз колпачок, кто-то писал быстро, не останавливаясь. Лев на задней парте вывел две строчки, перечитал, зачеркнул, написал снова.

Света подошла к нему, посмотрела на лист.

— Нормально, — сказала она. — Пиши дальше.

Лев поднял глаза, хотел огрызнуться, но не стал. Кивнул и снова склонился над бумагой.

Вова писал медленно, подбирая слова. Он думал о том, что сказать. Про раздевалку, про мяч, про то, как Рома кричал «батана надо чморить» — это было плохое, но писать про плохое сегодня было нельзя. Или можно, но по-другому. Он вывел: «Рома Строганов иногда бывает резким и несдержанным, но я думаю, это потому, что он не знает, как по-другому защищаться». Остановился, перечитал, дописал: «Он умеет быть верным другом. Я видел, как он выручал Лёшу, когда того хотели побить старшеклассники».

Он не видел этого. Но Лёша рассказывал, когда они ещё не враждовали, в первом классе. Вова помнил этот рассказ, хотя сам Лёша, наверное, забыл. Но Вова помнил.

Ручка скрипела, выводя букву за буквой. Рядом Света уже заканчивала свой лист — у неё получалось длинно, по-взрослому, с перечислением всех хороших дел, которые она могла вспомнить или придумать. Она писала про то, как Рома помогал на субботнике, хотя никто не просил. Как он заступился за первоклашку, которого обижали старшие. Как он умел рассмешить, когда было совсем грустно.

Она тоже не всё видела. Но знала — от мамы, от других учителей, от Лёши, который сегодня пришёл и попросил: «Свет, скажи, что писать, я не умею». Она подсказала. И теперь Лёша сидел за своей партой и выводил неровные строчки, краснея от напряжения.

Он писал: «Рома мой друг. Он может быть злым, но он никогда не бросает своих. Если кто-то его тронет, он будет драться до конца. Он сильный. И ему сейчас очень трудно, но он не показывает. Пожалуйста, помогите ему».

Слёзы капали на бумагу, и Лёша размазывал их рукавом, но не останавливался.

Андрей Иванович, который всё это время стоял у окна, наконец подошёл к партам, посмотрел, что пишут дети. Задержался возле Вовы, прочитал несколько строк, хмыкнул.

— Неожиданно, — сказал он тихо. — Ты молодец.

Вова поднял глаза, удивлённый. Учитель физкультуры, который обычно видел в нём только «слабого на физре», смотрел сейчас серьёзно и, кажется, с уважением.

— Спасибо, — сказал Вова.

Андрей Иванович хотел ответить, но поймал взгляд Натальи, которая смотрела на него из-за спин детей, и смутился, кашлянул, отошёл к окну.

— Ну как там? — спросила Людмила, когда он проходил мимо.

— Хорошо, — кивнул он, не глядя на неё. — Дети молодцы.

— Мы видим, — сказала Наталья, и в голосе её была улыбка.

Он прошёл к двери, остановился рядом с военным. Тот молча кивнул ему, и они так и стояли — два мужчины, один в форме, другой без, глядя, как пишут дети, и думая каждый о своём.

Через час листы собрали. Света сложила их стопкой, перевязала резинкой, подошла к дяде Жене.

— Вот, — сказала она, протягивая стопку. — Мы всё написали. Честно.

Военный взял листы, посмотрел на верхний — почерк детский, неровный, с кляксами. Пробежал глазами, сглотнул.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вы не представляете, как это важно.

Света кивнула, повернулась к классу.

— Всё, ребята. Спасибо. Расходимся.

Дети зашумели, задвигали стульями, но не бросились к выходу, как обычно после уроков. Подходили к Свете, к Лёше, к Вове. Кто-то молча хлопал по плечу, кто-то спрашивал, как Рома, когда вернётся. Лёша отвечал, что не знает, но голос его уже не дрожал.

Наталья подошла к сыну, обняла.

— Пойдём?

— Мам, подожди, — Вова выдернулся, подбежал к Лёше, который собирал рюкзак. — Лёш, слушай...

Лёша поднял голову, напрягся. Вова протянул ему листок — тот самый, на котором рисовал вчера, мальчика на больничной койке и дракона.

— Передашь ему? — спросил Вова. — Когда увидишь.

Лёша взял рисунок, посмотрел, и глаза его стали мокрыми.

— Хорошо, — сказал он, пряча листок в карман. — Передам. Спасибо, Вов.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и прошлое, которое не стереть, и настоящее, которое только начинается, и что-то ещё, чему ещё предстояло случиться.

Вова кивнул и пошёл к маме. Лёша смотрел ему вслед, держа в кармане рисунок, и думал о том, что сегодня он напишет Роме. Не в больницу — туда телефоны не пропускали, но дядя Женя обещал передать. Напишет про сегодня, про Вовку, про то, как Светка ругалась, как все писали. Про то, что его не бросили. Даже такого, каким он был.

Потому что своих не бросают. Даже плохих.

На улице было холодно, но солнце пробивалось сквозь тучи, и снег искрился, словно кто-то рассыпал золотую пыльцу. Наталья и Вова шли к машине, молча, но рука в руке.

— Мам, — сказал Вова, когда они сели в машину, — а ты знаешь, я сегодня простил его.

Наталья замерла с ключом в замке зажигания.

— Рому, — пояснил Вова, глядя в окно. — Пока писал, понял, что не злюсь. Он ведь тоже... ну, сам не свой был. Просто боялся.

Наталья молчала, глядя на сына, и чувствовала, как что-то огромное и светлое поднимается в груди.

— Ты у меня молодец, — сказала она наконец. — Самый лучший.

Вова улыбнулся, и улыбка его была такой, какую она рисовала в своём сердце каждый день, сама не зная того.

Они выехали со школьного двора, а сзади, из окна спортзала, смотрел им вслед Андрей Иванович. Он провожал взглядом машину, пока она не скрылась за поворотом, и думал о том, что завтра он обязательно подойдёт к Наталье. Скажет что-нибудь. Хотя бы «здравствуйте». А там — будь что будет.

В Белой башне Джулия смотрела на карту, где золотая нить, протянувшаяся от школы к больнице, стала толстой и яркой, как солнечный луч.

— Держится, — сказала она.