Александра Ушакова – Грани (страница 11)

— Сейчас скорая и полиция едут, — сказал он, и голос его был спокойным, таким, каким говорят на войне, когда вокруг рвутся снаряды, а надо делать своё дело. — Рома, слышишь меня? Я уже вызвал, когда шёл. Держись.

Рома стоял на коленях в луже воды, вытекшей из разбитой кружки, и смотрел на маму. Она была бледной, очень бледной, и губы её шевелились, и он наклонился, чтобы услышать.

— Ты... ты только... — шептала она, и рука её, холодная, слабая, нащупала его пальцы. — Не смотри... на него...

Она имела в виду отца. Или себя. Или всё сразу.

— Мам, — сказал Рома, и голос его дрожал, и слёзы текли по лицу, по вчерашней царапине, по щекам, по подбородку, капая на пол, смешиваясь с водой и кровью. — Мам, не умирай. Пожалуйста.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, страшной.

Дядя Женя, убедившись, что женщина в сознании, поднялся и подошёл к отцу, который всё ещё лежал на полу, приходя в себя. Мужчина нагнулся, стащил с отца ремень, выдернул из ванной пояса от халатов — они висели на крючке за дверью. Быстро, умело связал брату руки за спиной, стянул ноги, не обращая внимания на его мычание и попытки вырваться.

— Лежи, — бросил он, не повышая голоса. — Сейчас приедут. Будешь отвечать.

Отец затих. В его мутных глазах проступило что-то похожее на понимание — или на страх. Он смотрел на жену, распластанную на полу, на сына, стоящего на коленях в луже, на брата в военной форме, который смотрел на него без жалости.

Рома не видел этого взгляда. Он видел только маму, её лицо, её губы, которые всё ещё шевелились, и держал её руку, и чувствовал, как пальцы её слабеют.

— Слышишь? — шептал он. — Скорая едет. Сейчас. Ты слышишь?

Она кивнула — едва заметно, одними глазами.

За окном, в сером утреннем небе, завыла сирена. Сначала далеко, потом ближе, ближе, и Рома никогда в жизни не был так рад этому звуку.

Дядя Женя вышел на лестничную клетку встречать врачей, а Рома остался с мамой. Он сидел на полу, держал её за руку, и думал о том, что сегодня понедельник. Что в школе будет физра. Что Вовка, наверное, уже проснулся и пьёт чай с мамой.

А его мама лежала на холодном полу, и он держал её за руку, и молился всем богам, в которых не верил, чтобы она осталась.

Сирена выла всё громче. В окно бил серый, утренний свет. А где-то в Белой башне Лина смотрела на карту, где алая точка в панельной пятиэтажке горела так ярко, что, казалось, вот-вот прожжёт тонкую ткань реальности.

— Лот, — сказала она, и голос её дрогнул. — Здесь что-то происходит.

Лот подошёл, посмотрел, и лицо его стало жёстким.

— Держи канал, — сказал он. — Может, понадобится.

А в маленькой квартире на окраине Вова открыл глаза, посмотрел на гравюру с Алисой и почувствовал, что сегодня случится что-то важное. Он не знал что, но знал: мир снова дрогнул на своей тонкой грани. И где-то там, за этой гранью, ждали.

Вова собирался в школу нехотя.

Суббота и воскресенье прошли как во сне: мама улыбалась, готовила ужин, даже смеялась, когда они пересматривали «Властелина колец» и Гэндальф никак не мог вспомнить пароль в Морию. В воскресенье она вернулась из «Грации» какой-то другой — лёгкой, словно с плеч свалили тяжёлый мешок, который она тащила целый год. Вова не знал, что случилось в магазине, видел только, как мама пересчитывала деньги, потом долго сидела на кухне, смотрела в окно и улыбалась. Настоящей улыбкой, не той, которую она надевала как бейдж на работу.

Но утро понедельника всё расставило по местам. Рюкзак, форма, вторая обувь, завтрак, который мама поставила на стол, прежде чем уйти на работу. Всё как всегда. Только теперь мама уходила не с опущенными плечами, а быстро, весело крикнув из коридора: «Вов, я сегодня пораньше!»

Он шёл в школу и думал о том, что снова будет раздевалка, снова мяч, снова «батан» и «ботаник», снова Рома с кулаками и Лёша с его противным смехом. Он уже представлял, как войдёт в класс, и они переглянутся, и кто-нибудь подставит подножку, или спрячет пенал, или просто прошепчет вслед так, чтобы все слышали. От этих мыслей живот скручивало, и хотелось развернуться и пойти обратно, в свою комнату, к рисункам, к дракону, который никогда не смеётся над тем, кто слабее.

Но он шёл. Потому что надо. Потому что мама сказала: «Учись хорошо». Потому что если не пойти, то вопросы, звонки, и маме снова придётся краснеть перед учителями, а он этого не хотел. Её улыбка вчерашняя была слишком дорогой, чтобы терять её из-за школьных неприятностей.

Школа встретила его запахом хлорки и капусты, гулким эхом в коридорах и пустыми скамейками в раздевалке — он зашёл туда по привычке, проверить, нет ли кого, но было пусто. Он поднялся на второй этаж, зашёл в класс.

Там был только Лёша.

Он сидел на подоконнике у окна, поджав ноги, и смотрел на улицу. На нём была школьная форма, но галстук болтался расстёгнутым, волосы торчали в разные стороны, а в глазах было что-то, чего Вова раньше не видел. Не насмешка, не злость. Тишина. Пустота.

Вова сел за свою парту, достал учебник, открыл на первой странице, хотя знал, что читать не будет. Ждал, что Лёша сейчас обернётся, скажет что-нибудь гадкое, позовёт Рому, начнётся. Но Лёша молчал. Сидел на подоконнике и смотрел в окно, и Вова мог поклясться, что тот даже не заметил его прихода.

Подтянулись одноклассники. Кто-то кивнул Вове, кто-то прошёл мимо. Света зашла с видом строгой старосты, окинула класс взглядом, нахмурилась, заметив Лёшу, но ничего не сказала. Села за свою парту, достала дневник. Вова поймал её взгляд, и она ему улыбнулась — коротко, но искренне, как вчера за столиком, когда он помогал с алгеброй.

Уроки шли своим чередом. Русский, математика, история. Вова отвечал, слушал, записывал, а краем глаза следил за Лёшей. Тот сидел на своём месте, не поднимал руки, не отвечал, даже когда учительница спросила его. Просто молчал и смотрел в окно. Учительница удивилась, но ругать не стала — поставила «неуд» в журнал и перешла к следующему.

На переменах Лёша не выходил в коридор, не носился с остальными, не дёргал Вову. Он сидел за партой, положив голову на руки, и смотрел в одну точку. К нему подходили, спрашивали, что случилось, он отмахивался или молчал.

Вова хотел спросить сам, но не решался. Казалось, если заговорить с Лёшей сейчас, он может взорваться, или заплакать, или ещё что-то, от чего станет только хуже. Поэтому Вова молчал, но чувствовал, как в груди растёт странное, непривычное беспокойство. Не за себя — за этого мальчика, который вчера ещё кидался мячом, а сегодня сидит, как тень.

К обеду в класс зашёл учитель физкультуры Андрей Иванович — высокий, спортивный, с зелёными глазами, которые всегда смотрели чуть насмешливо, но не зло. Он был классным руководителем, хотя Вова никак не мог привыкнуть, что физрук ведёт ещё и часы.

— Дети, — сказал он, вставая у доски, и класс притих. — По семейным обстоятельствам Рома Строганов пока не будет ходить в школу. Надеюсь, вы понимаете, что это не повод для сплетен и лишних разговоров.

Он обвёл класс взглядом, задержался на Лёше, который даже не поднял головы, потом на Вове, и в этом взгляде было что-то, что заставило Вову напрячься.

— И ещё, — учитель переложил журнал из руки в руку. — Завтра в шесть вечера родительское собрание. Передайте своим родителям. Явка обязательна.

Класс зашумел. Кто-то вздохнул с облегчением, что Ромы не будет, кто-то зашептался, строя догадки, почему он пропал. Света строго шикнула на соседей, и шум стих.

Вова смотрел на учителя, на Лёшу, на пустую парту Ромы, и не мог отделаться от ощущения, что мир снова дал трещину. Только вчера всё было почти хорошо: мама улыбалась, он рисовал дракона, Света поблагодарила за помощь. А сегодня — тишина, пустое место, и Лёша, который молчит и смотрит в окно, словно ищет там что-то, чего другие не видят.

После уроков Вова собрал рюкзак медленно, не торопясь. В классе уже почти никого не было, только Света возилась с журналом, отмечая отсутствующих, да Лёша сидел всё на том же месте.

Вова подошёл к нему. Остановился, не зная, что сказать.

— Лёш, — позвал он тихо. — Ты как?

Лёша поднял голову. Глаза у него были красные, будто он не спал всю ночь, и в них — не та насмешка, не то равнодушие, а что-то совсем другое. Боль? Испуг? Жалость?

— Ничего, — ответил он хрипло и снова отвернулся к окну.

Вова постоял ещё секунду, потом развернулся и вышел. В коридоре его догнала Света.

— Ты знаешь, что с Ромой? — спросила она, и в голосе её не было обычной строгости, только тревога.

— Нет, — ответил Вова. — Но Лёшка знает. Молчит.

Они посмотрели друг на друга, и оба поняли, что это только начало. Что-то случилось в воскресенье, пока они сидели в «Грации» и решали уравнения. Что-то, что сломало Рому, заставило Лёшу замолчать и привело учителя с новостью о родительском собрании.

— Ладно, — Света вздохнула, поправила лямку портфеля. — Я дома спрошу. Мама, может, знает.

Вова кивнул и вышел на улицу.

День был пасмурным, серым, но без снега, и ветер дул с севера, заставляя поднимать воротник. Он шёл домой и думал о том, что сегодня не получил ни одного пинка, не услышал ни одного обидного слова. И радоваться бы, но вместо радости было странное чувство — будто он стоит на краю чего-то, а за спиной у него нет стены, только пустота.