Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 28)

Не то что бы это что-то секретное, а просто я взрослый.

Помню, как песню такую слушал:

Всего два выхода для честных ребят:

схватить автоматы, убивать всех подряд –

или покончить с собой

с собой с собой с собой

Ну так вот я никогда не понимал, почему это – всех подряд, если знаем, если нам рассказали, кого следует убивать? Тех, кто пришел в Город. Я правда еще ни раз разу не видел их, но были в части и те пацаны, кто видел – ух и страшные, говорят. Рожи белые, без солнца, все в шрамах, будто обожженные давно, а потом корочка слезла, оставила только уродство, а говорят, что можно было как-то восстановить, закрасить, только они делать не стали, решили остаться уродами. Не для того ли, чтобы нас сильнее испугать? Но я точно знаю, что не испугаюсь, а когда вернусь в часть с хорошими новостями о маме, то точно ничего бояться не буду.

Глупо думаю, что и у меня на ноге будет такое белое, будто чем-то заразился от них.

Вот и калитка.

Из осторожности не в нее иду, обхожу здание – и протискиваюсь между прутьями забора, больно задеваю ногу – брр, зараза, все-таки не двенадцать лет, когда мог куда угодно забраться, застреваю. Никогда не думал про тело, а оно стало больше меня.

И я не знаю, куда идти, остается только кричать под окнами – мама, мама! Алевтина Петровна! Но только это жалко, когда такой взрослый мужик кричит мама. Еще дети увидят, фу.

Так стою и смотрю просто на Санаторий, за ним блестит река, за ней сгоревшая деревня – и маму жалко за то, что, увидев дымы, наверняка подумала обо мне. А я был далеко.

Подбираю камень, размахиваюсь, чтобы запустить в окно, – там, на втором этаже, где белая занавеска, наверняка мама – или кто-то, кто скажет.

Заругают, что камнями кидаюсь, но все равно.

Лишь бы только Павлик до конца выдержал, не сдал, хотя он не из тех…

Чувствую, как в спину упирается острое.

И Кто-то тяжело дышит, вот так: х-фы, х-фы.

Патруль.

Откуда здесь?

Сейчас скажут: назовите вашу фамилию и номер части.

Сейчас скажут.

Лучше бы сидел и не высовывался, а потом бы позвали Стрелять, а мама теперь и не узнает, что я приходил.

– Бросай камень, – вдруг говорит звонкий голос, высокий и звонкий голос.

Девушка? Нет, паренек.

– Это у меня топор, – продолжает голос, – он острый и тяжелый. Бросай камень.

Я бросаю, но не боюсь мальчишки, оборачиваюсь.

Пацан на пару лет младше меня, высокий, рыхловатый, веснушчатый.

– Эй!

– Да я ничего.

В руках и вправду топор.

– Это ты солдат, да? – Он любопытно и настороженно смотрит на мою одежду, протягивает руку и трогает нашивку на плече, потом ткань летней форменной куртки.

– Это я солдат. Не трогай, а то получишь по рукам.

– Это у меня топор. А у тебя смешно побрита голова. – Мальчик мрачнеет, удобнее перехватывает рукоять – и на самом деле топор, старый, отполированный.

– Вижу. И что ты им собираешься делать? Вот вырастешь – и тебя так же побреют.

– Не, не побреют, я всегда тут буду. Я охраняю тер-территорию.

Територия территория – снова дурацкое словарное слово.

– От кого?

– А от всех. Кто пойдет.

– И часто ходят?

– А? – Паренек моргает белыми ресницами. – Не, не так много ходят. Вот скажут, хорошо, что я солдата поймал.

– Тебя как зовут?

– Зовут – Степашка, а вообще я Олег.

– Как это – Олег, а зовут Степашкой? Это от Степана же, разве нет?

– Нет, – он вдруг улыбается, чуть опускает оружие, – ну вот у тебя – у тебя что, клички в школе не было?

– Да была кличка, я уж и не помню…

Это я вру – и сейчас есть кличка, но только никому-никому не скажу ее, чтобы мама не узнала и не расстроилась. Она никогда не хотела, чтобы я изгоем был, непопулярным. Ну и в части меня по-новому прозвали, мерзко. Не Павлик, а уроды там.

– А. Я тоже иногда не помню. Но Степашка – так просто зовут, такая кличка.

– Понял, понял. Так ты, Степашка, не думаешь же, что я – ну, из них?

– А разве нет? Ну, ты же в форме. Значит, это ты стреляешь, чтобы там дым шел?

– Значит, вам тут видны дымы…

– А?

– Да нет, ничего. Степашка, ну как я могу быть из этих, если у меня – ты видишь, нашивка? Ты же знаешь, что это наши цвета, нашего флага?

– Ну вроде.

– Вроде. Ты что, в школе не учился?

– А я десятый класс закончил.

– Ого! Это сколько тебе лет уже, выходит?

– Шестнадцать. Но только еще два года. У нас есть двенадцатый класс, а даже у Ника нет.

– Ага… это в коррекционке, что ли? А кто такой Ник?

– Ник… – он теряется, забывает. Кор-рекционной. Коррекционной. Да.

– Да. В первой спецшколе.

– Ну ты вообще нормальный для спецшколы… блин, то есть хочу сказать – никогда бы не подумал, что ты… там, – путаюсь в словах, но пацаненок понимает.

– Спасибо, – он улыбается, в сторону смотрит. Все-таки не верит, что я не из тех.

– Я должен отвести тебя к Нику.

– Веди, конечно.

Не знаю уж, кто такой Ник, но раз малец хочет отвести, то что это значит – это значит, что мы войдем в здание, а там отбрехаюсь.