Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 23)
– Я помою, – нетерпеливо перебивает она, – только мне еще остальное потереть надо, потому что сегодня на ужин картошка, сосиски и салат из свеклы с чесноком, только чеснока нет, так что будем без него, не забудь прийти, кстати. А знаешь, как это придумали? Ник сказал, что не дело это – питаться готовым, ну, типа, бомж-пакетами и разным таким, поэтому каждый день будем вспоминать по очереди то, что готовили у нас дома, потом пытаться делать что-то похожее. Юбка первым вызвался – сказал, что обычно мать у него покупает мешок картошки, а иногда берет еще молочные сосиски или сосиски с сыром, а потом еще салат для витаминов. Какой салат, мы у него спрашиваем, а Юбка вспомнить не может, говорит, какой-то красный. Из красных яблок? Из моркови? Нет-нет, из того, что сильно пачкает руки. Ну, я не знаю ничего, что сильнее бы пачкало руки.
– Правда?
– А ты знаешь?
– И я нет, но думал о своем. Это то, что хотела сказать?
– Нет – это просто из-за того, что ты про руки… А сказать вот что хотела, только поклянись, что не станешь смеяться, потому что это, может, по-детски прозвучит…
– Хорошо, обещаю.
– Нет, нет, ты –
– Так вот, я видела, как
– Никто не плакал. И кто такая
– Я не знаю кто – может, была такая женщина когда-то давно, до нас… Нет, плакал, – она хочет доказывать, но останавливается, – Крот, а что это от тебя так пахнет странно, словно…
Больно, точно ударила.
Так и знал, что почувствует.
Что Муха рассказал.
Отворачиваясь, поднимаюсь по лестнице, быстро, чтобы выражение лица не разглядела, а Кнопка кричит вслед:
– Эй, да ты чего? Обидела, да? Мне просто показалось, что это какой-то одеколон, которым ты не… Да что с тобой?
Но я уже высоко.
Но я ей поверил, про
Выходи, проклятая.
Выходи.
Я с тобой разберусь, если правду нас такими сделала, убила Алевтину и Хавроновну. Но это хрень, мне за себя стыдно, что хренью считаю, – ведь смерть, страшное, хотя они и ходят, но только это уже все, конец, у них больше ничего хорошего не будет, а у меня могло быть – у меня, у Кнопки, у Ленки, у Гошика.
Так получается, что это
III
Руки затекли.
Руки вытянутые, больные.
В них болит что-то, не дает сжать кулаки.
В них болит все.
Жилочка.
Прожилочка.
Сухожилие.
Сухо во рту.
От сухости не говорю.
Что это холодное такое на губах? – а, это помада, которую не смыла. Прижимаю ладонь к груди – колет, но, кажется, чуть слабее. И ведь свалили, все пропали как на грех, а в санатории должны быть
Я поднимаю голову от стола, оглядываюсь.
Таблетки помогли – вон скольких нет в блистере, значит, какая-то подействовала – и пусть говорят, что «Валокордин» ерунда, плацебо, но ведь точно полегче стало. Точно. Я даже могу встать, сделать шаг, выйти из комнаты.
Из комнаты? А, нет, я не в своей, я в кабинете для персонала, там два стола и кресло для Хавроновны, мы с самого начала решили, что ей нужнее, потому что стои́т больше нас всех, вот и отдали огромное плюшевое кресло, привезенное, видимо, кем-то из дома очень давно.
Ох, встала, но что-то повело в сторону, закружило.
– Хавроновна, – кричу, – помоги!
Эй.
– Оксана, ну?.. Упаду же.
Цепляюсь за ручку кресла, а ее нет в кресле.
Хавроновна выходит из-за занавески, будто бы нарочно пряталась.
– Ну и дуреха старая, – я вымученно улыбаюсь, – нашла время шутить. У меня голова кружится.
А Хавроновна – Оксана-то – какая-то странная, словно бы изломанная, вывернутая, с головой, повернутой не туда: словно не на меня смотрит, а на дверь. И чего пряталась за занавеской, спрашивается?
– Оксан, да ты чего хоть?
Она мотает головой.
– А у тебя губы синие, Аля, – вдруг говорит, – синие-синие. Посмотрись в зеркало.
Но говорит тяжело, словно глотка осипла, я так в остром фарингите говорю.
– А ты чего захрипела, подруга? Хотя тут, в этаком хламе, наверняка и леденцы от кашля валяются, надо только посмотреть, раздвинуть бумаги, карточки, карты.
Откуда здесь карты?
Взгляд скользит, не может остановиться.
Ах да, мы же у этой компании забрали – Катерины-Кнопки, Кости-Крота, Лены (не Лена она, не Лена, помню, – а вот как?..) – они на них гадали, сами себя пугали, вызывали ведьму. И ведь взрослые почти ребята, я сама не пойму, неужели до сих пор интересно? Их бы воля – и свечи зажгли, только по всему санаторию свечей не найдешь, и если вдруг отключат электричество – как пить дать будем все сидеть в темноте.
И сверху, сверху-то лежит пиковая дама, да, кажется, она так называется, а я ведь никогда не разбирала масти, так только, знала ее одну. И то больше из-за того, что эти мелкие гадали, ее звали, сами же и боялись. Дурачки.
Вот и забрала карты, чтобы не боялись. Обиделись на меня, здороваться перестали, пока Катя-Кнопка не начала. Все-таки хорошая она девчонка, несмотря на все загоны.
Потом придет Алексеич и починит свет, если только умеет, он ведь сторож, а не электрик, но все же единственный мужчина, значит, понимает что-то и в проводах. Я же, к стыду своему, никогда и не хотела понять, как там внутри устроено, почему светится и трещит, почему телевизор работает, почему пылесос тарахтит, пугает кошек.
Прямо и синие, думаю, но зеркало ищу, нет нигде – ни на столе, ни в сумочке.
Тогда Хавроновна говорит – да вот хоть в телевизор посмотрись, и смотрюсь, но не вижу ничего толком, так, бледноватая вроде, но это все из-за сердца.
Вот бы и мне могли вылечить, как Катерине, – она-то маленькая, ей все можно, а мне поздновато, надо доживать, ЭКГ делать, всякий раз надеясь, что получше сделалось, что больше не будет так щемить. А то кашляешь-кашляешь – не проходит. Даже горло болит.
– Ничего не синие, – говорю, – ну, голубоватые. Сейчас пройдусь, разойдусь, воздухом подышу, пройдет.
И тут словно толкает что-то, а дети? Дети-то с кем, пока мы тут сидим?
– Побежали, Хавроновна, хватит уже себя разглядывать, ничего нового не появилось.
И мы бежим, то есть я медленно бегу, потому что вдруг задыхаться начинаю, а за грудиной снова жжет нестерпимо, ну и бог с ней, с болью, а только я думаю, что буфетчица без меня не догадается детям яблоки раздать, а сколько времени вообще? Смотрю на часы, там четыре, но дальше не идут, остановились.
Вспоминаю – нет никакой буфетчицы, давно.
Я бегу, медленно бегу, останавливаюсь, воздух проглатываю, он холодноватый, неприятный. И на висках капельки, между лопатками – будто влага стоит, пот холодный, хотя не поднимала ничего тяжелого, и почему-то сразу понятно – так теперь будет, не стереть пот, в ду́ше не смыть.