Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 25)
– Да чего мы там… – начинаю. – Не смотрим, не бойся.
– А что у вас с шеей, тетя Оксана? – теперь он прямо смотрит.
– А, да я сама понять не могу что. Слушай, а тут ребята балуются – Муха и Степашка, они как-то убежали от нас, сделали вид, будто не замечают.
– А со мной нельзя разговаривать, – перебивает Крот.
– Как это – нельзя? Что за новости?
– Ник не велел.
– Не придумывай. Но слушай, я тут посмотрела, что у тебя пакет из-под быстрой лапши лежит, из-под шоколада обертка, это вы где же взяли?
– Я откуда знаю, где они взяли? Принесли.
– Может, оденешься?
– Я… не могу это надеть.
– Это еще почему?
– Оно грязное.
Хавроновна начинает что-то понимать, пока я упрямлюсь – говорю, что нужно будет потом постирать, а сейчас лучше надеть, чтобы не простудиться. Крот прячется от нас за перегородкой первой душевой, не выходит, выйдите, говорит, не могу так при женщинах стоять.
Ох, милый, да какие мы…
И тут же вспомнила пудреницу, в которую хотела посмотреться, куда подевалась? Какие еще женщины, хотела сказать, мы никакие, простые воспитательницы, то есть воспитательница и сестра-хозяйка, а куда остальные подевались?
– Ладно, Оксан, – говорю, – ты посиди уж с ним, с Костей, пожалуйста, а я пойду одежду поищу. Ты в какой комнате, Кость, напомни? И где одежда лежит – в шкафу или в сумке?
– Я в девятнадцатой палате, – говорит, – только вы лучше туда не заходите, потому что Гошик…
– Да что до твоего Гошика – тебе что, голому по санаторию бегать?
– Нет.
– Вот и сиди. Жди.
В девятнадцатой комнате, в палате, как они почему-то все говорят, Гошика нет, но теперь-то слышу разговоры – они в столовой, все собрались в столовой, слышится звон посуды, смех, ну, смотрите у меня, раздобыли еды и никому не сказали, а Хавроновна ведь из-за вас
А еще увидела мельком ну совсем невозможное – что Ленка, та самая высокая белокурая Ленка не со своей вечной спутницей Кнопкой сидит, а со взрослым мальчиком – с Ником, кажется, да, по волосам его узнала, по вороту водолазки. Надо же, ты смотри. Мне все через двери видно, а на меня, как водится, никто внимания не обращает. Зато Ник на Ленку обращает – гладит по руке, как будто бы слегка механически: как котенка, как игрушку. Но он всегда таким холодным мальчиком был, отстраненным, – по-хорошему, ему тоже здесь не место, как Мухе.
Против такого.
Это дома, дома, во дворе, где хотите. А тут мы лечим, наблюдаем ребят с ослабленным здоровьем, с ослабленным зрением, даем им комплексы упражнений, чтобы хоть как-то остановить необратимый, кажется, процесс.
(Почему необратимый, а потому что вот Костя-Крот всю жизнь по таким санаториям и процедурам, а только очки на его глазах тоньше не становятся.)
Ленка оборачивается и кладет голову на плечо Ника – спасибо, что хоть в шею не целует при всех. Он сидит неподвижно, не склоняется.
Нельзя от них отходить, нельзя, придумают же. Вы, ребятки, лучше бы посмотрели, что в здании происходит – в коридоре лужи, а на первом этаже так и вовсе взрывной волной окна выбило, осколки валяются.
Обернитесь, ну. Поглядите, что сделали.
И как с Кротом поступили – изругали, одежду испортили!..
В девятнадцатой комнате в стандартном белом шкафу с двумя створками одежды мало, мальчишки часто в одном и том же ходят – иногда даже приходилось тихонечко замечание делать, мол, пора бы и вещички постирать; всем говорила, только не Косте, он-то всегда аккуратным ходил, чуть ли не в выглаженном, хотя никто бы во всем санатории утюг не нашел. Я же только рада не гладить – дома нужно, да и Сене рубашки по обязанности, не по душе, хотя сейчас бы гладила все, каждую тряпку, даже и совсем не нужную.
Беру первую попавшуюся под руку футболку, надеюсь, что это не Гоши, – да нет, не должна бы, слишком аккуратно сложена на полке, не пахнет дурным мальчишеским запахом. Джинсы еще, носки, трусы в ящике. Все тут у него тихо, старательно, – вот бы и Сеня; да что уж там.
Сене семнадцать, сюда точно нельзя было, только документы подделывать, но он не захотел. Почти призывного возраста, а тут с малышней – мам, ну ты хоть соображай немного, как ты это представляешь? Так и сказал: последнее, что запомнила.
Может, потому и не люблю Муху – ему почти шестнадцать, а там и до семнадцати недалеко, до Сени.
Оставила Сене ключи от квартиры, свои тоже, здесь-то точно ни к чему.
Нет-нет, звонила на домашний первое время, пока сердце не потяжелело, но он отвечал скучным напряженным голосом, что нет, мама, все нормально, все о'кей, никаких повесток не приходило, каждый день проверяю почтовый ящик.
А взрывы далеко, мама.
Далеко, они еще даже не подошли к Городу – и, наверное, не подойдут вовсе, так что и ты скоро вернешься с детишками твоими. Вам там как, всего хватает?
Ну и хорошо.
А потом минтай, потом Ник.
Потом Хавроновна, потом голый Крот в душевой.
Несу всю одежду под мышкой через коридор, там снова смех, ребята вышли из столовой, идут Ник с Ленкой, обнявшись, а меня не замечают, – эй вы, немедленно прекратите, тоже мне, сериал себе выдумали!
Теперь еще и целуются, никого не стесняясь. Да и Ник оживает – наверное, думают, что на них меньше обращают внимание тут, в коридоре. Грех говорить, а только Сеня мой невесту домой как пить дать нецелованную приведет, чистую, пусть и постарше Ленки. Потому что надо понимать, что потом ты не нужна никому будешь, что тебя так с ребеночком в животе и оставят, посмеются, а первый шаг – да вот, обжиматься по коридорам. И сказала бы Ленке – ну просто по-матерински так, легко, чтобы поняла. Но только слова не получаются, слов они не слышат тоже.
И у девушки Сени я сразу же спрошу, а ничего не спрошу, по глазам понятно будет. Надо бы только ему позвонить, если выйдет, – в какой-то момент у нас разом выключились телефоны, стационарные и мобильные, может, нужно на шоссе выйти. Но сколько идти до того шоссе – ноги болят так, как раньше не болели.
И на лестнице нестерпимо кольнуло сердце – пойду вечером искать сердечные в аптечке: хоть бы нитроглицерин отыскать, на «Валокордин» уже не надеюсь.
– Все, одевайся, – кладу одежду на лавочку, – мы выйдем пока. А это заберем.
– Ладно, не трогайте, Алевтина Петровна, я потом постираю.
– Вот еще что придумал. Оксан, найди пакет какой?
– Да где я тебе найду, давай так.
И она выходит первой, прижимая к себе мерзко пахнущую одежду.
IV
Смотрим с Алей, как они делают зарядку.
Все в трусах, странные.
Так Ник велел, сам одетый.
Сам-то одетый, а другим не велел одеваться – ишь чего придумал, чтобы голышом ногами трясти, тьфу.
Нас так и не видят, я уж и то сказала Але: слушай, детки-то слепые, ну, близорукие то есть и всякие разные, так может ли быть такое, что они нас просто не видят? А Аля такая – ну ты и идиотка, Оксанка.
Я-то идиотка, ага.
А кто жрачку на тридцать человек готовил, когда с кухни все разбежались – и буфетчица, и повар, ну ровно тараканы?
Затрусили, бывает. А чего трусить, ну вроде как и страшновато, в особенности когда за рекой бахают, но можно и потерпеть. Не в тебя же стреляют, в самом деле, кому мы сдались?
Двухэтажное здание с голубой крышей, ну я бы закрыла голую голубую крышу чем-то, да хоть толем. Толь только не найти нигде. А почему, а просто голубая крыша все равно что голая задница, говорит, а ну пальни в меня, пальни. И ведь пальнут.
Но только все равно не надо бояться, даже если пальнут.
Алька в сорок с хреном лет ума не нажила, а то бы я на ее месте распорядилась походить по брошенным дачам, сараям, поискать всего. Глядишь, и толь бы нашли.
А из жрачки я чего готовила:
минтай
головы минтая