Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 22)

И ОСОБО ПОДЧЕРКНУЛ, ЧТО ПОДОБНОГО РОДА (КАК ЭТО СКАЗАТЬ ЛУЧШЕ? ВСПОМИНАЙ, ВСПОМИНАЙ ЛУЧШЕ; АХ ДА, ВОТ ЭТО СЛОВО) ПЕНИТЕНЦИАРНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЮТ НА ТЕРРИТОРИИ НАШЕЙ СТРАНЫ.

– Ах да, точно, что ж это я, – она спохватывается, – но я вообще ничего такого не имела в виду, а просто ты, ну, мрачный, что ли.

Ладно, все.

– Спасибо, что принесли одежду.

Покивали, вышли из душевой, словно из чужого дома, а я хозяин и сказал им выйти: поняли по лицу.

Я поднимаюсь на второй этаж, прохожу сквозь столовую на кухню, ведь где ее искать, только там. Ведь Ник же сказал, что Белка будет работать в столовой, но нужна помощница, а ею будет Кнопка. Тогда-то непонятно было, какую еду будут раскладывать по тарелкам, если ее вовсе не было, но сейчас – сейчас да, хватит работы.

Думал, только девочек и увижу, но чистит картошку Шпатель, а Юбка сдирает пленки с сосисок, увидев меня, первым глаза отводит.

– Эй, а зачем он здесь появился? – ржет Шпатель, а я на секунду останавливаюсь: а ну как он знает?

– Может, надо ему. Что доматываешься?

– А Ник сказал, чтобы посторонние не ходили, а только дежурные по столовке и кухне.

– Его же как будто нет, да? Вот и забей. Никого.

Если я когда-нибудь помирюсь, то только с ним, с Юбкой. Но только если все – правда, что он про Муху и Кнопку рассказал, только если окажется. Может, он боялся, что Муху найду и убью совсем.

Но выходит, что сейчас не могу убить совсем, потому что получится, что это я за себя, для себя, но так неправильно.

Даже футболку Гоше верну, когда свою раздобуду.

Кнопка оборачивается. У нее руки в чем-то красном – сослепу кажется, что в крови, но потом успокаиваюсь, уговариваю – нет-нет, это она свеклу для салата терла.

– Я выйду ненадолго, – неловко говорит она Юбке и, не дожидаясь ответа, первой идет к выходу с кухни.

Шпатель орет – да вы что, офигели! Ник же сказал, а потом неожиданно-резкий голос Юбки: заткнись, она ему ничего не скажет.

Я и сам не хочу, чтобы говорила, а вот мне нужно сказать.

Не смотрим друг на друга, потому что и без того ясно, куда нужно пойти – спуститься вниз по нашей лестнице, встать у подоконника. Потом Кнопка сядет на подоконник, а я встану рядом.

На ней новенькие голубые джинсы, белая футболка с Пикачу. Никогда его не любил и не понимал, почему в школе загоняются. И вообще это для первоклассников, нет? Ладно, ничего не скажу, а ей даже идет, как-то совсем по-детски, будто и не было ничего – ни прикосновений, ни разговоров.

– Ну и я так подумала, – она отковыривает пальцами штукатурку от стены, оставляя свекольные разводы, – что если не буду говорить «ты», то выйдет, что ни к кому и не обращаюсь. Как они не догадались?

– Догадались.

Но они говорят – «он».

Ник говорит. Покормили ли его, привлекли ли к работе, пустили ли обратно в комнату, чтобы не занимал тюрьму зря.

Не хочу, чтобы она говорила обо мне в третьем лице, но Кнопка понимает – все ковыряет стенку, и вот уже не свекла, а кровь под ногтями появилась.

– И я подумала, что хотя это жуткая хрень, но все-таки лучше делать, как Ник говорит, в конце концов, он единственный из нас, кто понимает немного в этом, в происходящем. Он говорит, что мы должны пойти к мосту.

– Зачем?

– Посмотреть, можно ли еще по нему перейти, и если да, то пойти в Город и дать о себе знать. Кажется, родители Шпателя живут ближе всех к берегу, поэтому, если с ними все хорошо…

– Как может быть все хорошо? Там же дымы были. Недавно только все стихло.

Она смотрит жалостливо, качает головой – нет, ночью все было, даже ближе. Наверное, в подвале не было слышно.

– Не я придумал подвал.

– Знаю, и…

– Это правда?

Она убирает руку от стены, опускает вдоль тела. Замечаю только сейчас, что она лаком ногти накрасить успела – бледно-розовый, детский цвет. Наверняка у Ленки взяла, у других такого не бывает. То есть у Белки бывает, но красный, взрослый, с какой-то французской надписью на пузырьке. Видел, как она однажды хвасталась в столовой, а Хавроновна отругала и прогнала, мол, запах мерзкий у всех аппетит отбивает, а заниматься маникюром в душевой надо или в своей комнате. Но понимаю, отчего Белка стала при всех красить – в комнате что? В комнате никто не разберет французского названия.

– Что именно?

– Ты поняла.

– Может, и правда. То есть я не понимаю, что ты имеешь в виду, но если это о том, что говорил Юбка, то… Ой, – она испуганно прикрывает рот рукой, – я «ты» сказала. Я не хотела, я…

– Да ничего страшного, – я за руку стаскиваю ее с подоконника, хочу кричать, не могу тише, – ты хоть понимаешь, что сделала? Твои глупые россказни. Ты же сказала то, чего не было, а он не насиловал тебя, да, может, одежду порвал, но за это можно было ударить, не знаю, по морде дать, но точно не кидаться с ножом? И во всей этой истории я, только я выгляжу как больной, неадекватный? И меня посадили в гребаный подвал, где воняет тараканами и блевотиной, где пацаны еще ссали в один угол, чтобы до тубзика не идти? И я там ночевал, и еще ночевать буду, потому что совершенно не горю желанием возвращаться вот в этот ваш цирк, который вы устроили, – Ник то, Ник се?

Вы совсем ебанулись?

Совсем?

И еще там ко мне приходят… я не знаю, может, это глюки, а я надышался плесени со стен. Говорят, бывает. Но только ко мне приходят, знаешь, кто ко мне приходит? Они, мертвые, они…

Кнопка прикрывает глаза, качается куклой в моих руках.

– Ну?

Отвечай мне.

Отвечай, сука.

Это что еще во мне поднимается?

– Не хотел, – отпускаю ее, отталкиваю от себя.

– Я не говорила, – шепчет она, теперь теребит футболку на груди.

– Не понимаю.

– Я и не говорила, что он что-то сделал.

А что говорила? Что, бля, ты говорила?

– Я говорила, что они подошли втроем, что пристали, что за руки держали. Больше ничего не говорила, ты сам выводы сделал. Помнишь? Когда сидел на моей кровати, а руки…

– Да, я взял тебя за руку и увидел кровоподтек на запястье, подумал, что это значит…

– Я просто вырывалась, хотела в глаз дать Мухе. Но Степашка – сильный, не вырвешься. Потом и сами отстали.

– А Юбка?

– Что – Юбка?

– Он делал что-нибудь?

Кнопка качает головой, плачет, но уже не всерьез, не взахлеб.

И вот это все зря было, получается, нож с красивой рукояткой, чужое тело, странное ощущение, думал, что будет тяжело, потому что руки слабые, не привыкшие бить, но лезвие легко пробило, разорвало его футболку, а потом река, водоросли и склизкое под ногами, так что не встать толком, только поскользнешься и свалишься, воды наглотаешься, выйдешь урод уродом; ну и она, конечно, Кнопка, потому что зачем я это сделал, чтобы она посмотрела, так посмотрела, чтобы никогда не забыл.

Потом крыса в подвале, мертвые голубые лица Алевтины и Хавроновны, ну а как еще им сказать было, что смердят, обе смердят, и никакие духи не заглушают, пудра, та пудра, что была на руках Кнопки в тот день, когда она вышла из комнаты воспитателей и несла всякую ерунду, а ей не верили, даже я. А они на самом деле были: даже забыл на время, что голый стою и в душевой мочой и страхом воняет, потому что их запах все это перекрывал. Удивился еще, как Алевтина не побрезговала взять в руки мою испоганенную одежду, развернуть, а потом понял, что она и от себя никакого неприятного запаха не ощущает, от других тоже ничего.

И ведь боялся.

Так боялся, пока не ушли!

А теперь где будут ходить – среди ребят, призраками? Ведь никто их не видит, а только я, гордиться можно. Ну, типа, я медиум, что ли, и странно, что я, а не Кнопка, она ведь вечно с этим бегала, какие-то идиотские свечи, карты, бусины…

– Я тебе что-то сказать должна, – она вдруг совсем вытирает глаза, смотрит прямо, – только пообещай, что не станешь смеяться.

– Ты разве не все сказала? Хватит, больше не буду слушать. И руки бы помыла, как так можно…