Александра Шалашова – Камни поют (страница 32)
Ветки, ха.
Ветки.
Господи, что же мне делать?
Прощаюсь коротко, мол, извини, скоро темнеть начнет, дочка испугается,
И только потом, когда перестаю видеть, осознаю, кого он мне напоминает – не внешне, а скорее спокойными и властными немного нотками в голосе, а вообще и внешне немного: густыми длинными волосами, пусть и не укладывающимися, как у Конунга, в своеобразный шлем.
Как у Конунга.
Я бы не хотел встретить мертвого – в дождь, на Поляне. Но говорят, что мертвые не приходят в дождь.
Ветки захлестнули, завязали глаза.
Господи, как же страшно. Если он расскажет Лису…
Нет, не должен. Или мне сделать так, чтобы его больше не было в лагере, этого Неизвестного Юноши, мертвеца, приходящего в дождь?
Ведь Лис не выдержит, если узнает про ветки, и мне-то не по себе.
Не знаю, что делать.
Я должен защитить Лиса.
Стучусь к Марии Семеновне – перед выходом из дома все-таки зашел, попросил, мол, так и так, жена играет сегодня, я работаю, совсем никак, ну никак, заберите ребенка, пожалуйста.
Она одетая уже, руками всплескивает:
– Ох, Лешенька, откуда вы? Я уже выходить собиралась…
– Простите, простите, зря потревожили только! Я смог отпроситься, так что сейчас сам за Женькой сбегаю.
– Ладно, я сейчас с вами выйду, за хлебом. Лешенька, мне вообще совсем не сложно, но знаете, она иногда спрашивает, когда придет папа, скоро ли заберет. И хотя у меня в квартире разное есть, но ее возрасту мало что подходит – даже детских книг нет. Пыталась читать Тургенева, знаете,
– Да вы не беспокойтесь так, пожалуйста. Она, наверное, сама себя может занять – какими-нибудь кубиками, я не знаю…
– Ох, Леша, какими кубиками?
Не продолжила, и странным показалось, но попрощались возле хлебной палатки. Не темнело, только сумерки повисли где-то внизу, над морем, зажглись оранжево-алой каемочкой.
Помню, как наблюдали закаты с Кадошского маяка, причем любили не просто смотреть, а называть цвета, оттенки, играли в художников, хотя я уже тогда знал, что хочу стать биологом. Я хочу изучать
– Биологом?
Да ты дочери ничего про мелких встречающихся животных рассказать не можешь.
Она однажды спросила, линяют ли ежи.
Набормотал что-то, конечно, но с нормальным ответом не нашелся.
Линяют ли ежи?
Линяют, но не так, как кошки, иначе бы все леса были в сброшенных иголках. Наверное, у них сменяются не все иглы – а, скажем, одна из трех. Не знаю. Но можно узнать.
Так и не выяснил.
А еще однажды, переключая каналы, случайно набрел на ту самую передачу, что в детстве смотрел, – ну, там еще было про маленького отчаянного зверька, который всех может победить. И хотя я потом узнал на биофаке, как назывался зверек, могу вспомнить классификацию млекопитающие-звери-плацентарные-хищные-собакообразные, но все равно приятно было бы снова услышать от этого словно нестареющего человека. Позвал Женьку – мол, смотри, его зовут Николай Николаевич, и он любил животных, когда тебя еще не было. А Женька послушала-послушала и скривилась – мол, пап, так тягомотно рассказывает, невозможно же слушать.
И из комнаты вышла.
А я один остался, прибавил звук, окунулся в него.
1995
До свидания, Мария Семеновна.
Я успеваю забрать Женьку из садика и только там думаю, когда мы идем по раскаленным плитам между высохшими розовыми кустами, – господи, она же в подготовительной группе, ей на следующий год в школу идти.
– Жень, давай посчитаем вслух? Да? Ты ведь умеешь?
И дочка смотрит как на дурачка.
Не считает, не слушается. Милая, я понимаю, что ты вряд ли меня сейчас поймешь. Понимаешь, я сейчас встретил кое-кого.
Дочь кивает невнимательно, ей все равно, но не обращаю внимания, я должен хоть кому-нибудь –
– И зачем ты стал ребенку о таком говорить? О мертвом, серьезно?
И как объяснить, что не о мертвом хотел рассказать, а просто ведь – устами младенца глаголет, я бы так хотел, чтобы и мне что-то такое сказали. Изрекли. Предрекли. Истину. Потому что чем дольше думал про
– Ты мог бы спросить у меня. Простого, обычного совета, не какого-то прозрения.
И ты бы сказала…
Да, я представляю, что бы она сказала. Прекрати туда ездить. Ведь Алексей Георгиевич вернулся, зачем ты? Может быть, не так резко. Но вот это
– А я хотел прозрения.
– Понятно. А что странного в том, что Женька умела считать? Она и на фортепиано уже немного играла, просто ты не видел.
– Не ожидал просто. Может быть, хотел ее сам научить хоть чему-нибудь, а вышло так, что не смог.
– Ладно тебе, ведь потом-то, потом…
Кто-то звонит в домофон, почему кто-то? Ведь это только она могла быть.
– Разве она сегодня хотела приехать?
– Не собиралась. Но я попросила.
– Не надо было, зачем…
– То есть не совсем попросила, рассказала, как у нас. Может, зря. Но ведь так и так на праздники приехать собиралась. И она от своего отдохнет немного.
– Может быть, у них все хорошо. Ты просто смотришь на нас и думаешь, что у всех так. Он хороший парень, уверен, что…
– Да хороший, хороший, но только не напугай ее, пожалуйста. То есть не рассказывай про записку, про это все…
– Откуда ты знаешь про записку?
– Видела, как ты что-то разорвал на клочки и выбросил в унитаз. Предполагаю, что это была записка. Не хотела бы я ее прочитать.
Там не было ничего особенного. Так, болтовня. И жалостливая болтовня. Маша идет открывать.
И входит Женька – раскрасневшаяся от московского мороза, возбужденная, но заметно, что постаралась успокоиться на лестнице и площадке, перевести дыхание, потому что неуместно больно-то радоваться, она поняла. В конце концов, что ей Маша сказала?
Папа пытался покончить с собой, приезжай скорее?
Нет, так не могла сказать, пожалела бы – меня, ее.
Она сказала: у папы снова неважно со здоровьем, приезжай.
А я точно нужна, будто бы ответила Женька, хотя не слышал, конечно, у папы часто какие-то проблемы, но вроде пока все разрешалось благополучно? Сейчас, по пробкам, долго добираться буду, ты видела, что творится? Город стоит, все красными огнями горит.
Точно нужна, Жень.
Ага. Ну хорошо. Но только часа через три-четыре приеду, не раньше.