Александра Шалашова – Камни поют (страница 34)

Умел ли он вообще драться?

Ты не придумываешь?

Он же из осколочков собранный был, из кусочков. Он раньше без палочки и стоять не мог, не то что драться учить.

Почему никто не мог купить майонез?

Кто, в доме только я и Маша.

И призрак Неизвестного Юноши.

И мы садимся втроем – вчетвером, – и девочки мои едят неторопливо. Я обещаю, что не пойду туда больше, говорю тебе, когда дочка отправляется спать в маленькую комнату, теперь почти не пахнущую им. Им – уверил себя, что теперь даже по имени не стану называть, не буду осквернять кисею наших аккуратных занавесок, выкрашенного чистого пола – недавно стали по-новому следить за квартирой, когда он окончательно переехал в Верхний лагерь, – деревянных стульев, особого высокого стульчика для Жени, которым уже не пользуемся, потому как она выросла, вообще рослая для своих лет, даже я обратил внимание, когда из садика забирал, – на самом деле выше остальных детей, прямо-таки вылитая первоклассница.

Вылитая первоклассница.

А ты кто вылитый, ты кто –

Обещаю, что не пойду туда больше, в лагерь. Не буду больше в Отряде работать, даже если это на самом деле будет работа, а не как теперь. Потому и майонеза нет.

Теперь будет.

Я что-нибудь сделаю, придумаю – и я хочу, чтобы это призрак у окна услышал, то, что себе говорю.

– Ты же педагог, – вдруг говорит Маша, – как и я, хотя я на самом деле и музыкант. Вот и устройся – не знаю, устройся в школу.

– Не хочу в школу. Я даже не знаю, как там все устроено, я же сам в обычную школу почти не ходил. До третьего класса только, а потом – психолог, диспансер. Потом интернат.

– Ну в интернате, надо полагать, вы учились?

– Конечно. Еще как.

– Может быть, ты в интернат и пойдешь работать?

В голове многое – как я пойду, когда умерла Наташа? Когда там больше нет Софии и Алены?

Про Софию и на самом деле ничего не знаю, она больше с нами не ездила, в Отряд, конечно же, не вступила, а перевели ее во взрослый ПНД, где она, может быть, и до сих пор живет – может быть, мне навестить стоило, но я сволочь такая: не хочу видеть ее на фоне болезненно худых людей со странными лицами и острыми коленками, я же не выдержу; а с Аленой вот что: явилась однажды проверка, спросили – а-а-а что это у вас тут взрослый человек живет, на каких правах? И увезли Аленку. А она привыкла к новой нянечке, как раньше к Наташке, привыкла, что ее на кресле мягкой губкой моют, привыкла, что все знают про ее Алика и русалочку и никогда не расспрашивают, когда она, заходясь в рыданиях ночью, твердит его имя.

Я, конечно, этого не видел, уже с Лисом был. Он рассказал, а я спросил – что же, давай найдем ее? Не могли увезти из города, ну, пусть даже по области куда-то определили, найдем. А он сказал – милый, ну отпусти ее, хорошо? Ты не можешь думать про всех. Вот представь – у тебя маленький ребенок, потом целый класс детей в школе, потом к тебе ходят на кружки, ты за них тоже вроде бы отвечаешь, а потом тебе говорят – ну возьми еще одну девочку, что тебе стоит?

И ты берешь, должен был ответить я, потому как что же такое получится, если не возьмешь? Вот я, допустим, появился первым, тебе тогда было двадцать девять, наверное, лет – и что же, у меня какие-то привилегии просто потому, что был первым? Нет, ты там и другим должен, иначе и ко мне незачем было подходить.

И ты берешь, – господи, почему же я так не ответил?

Как бы хотелось справедливости для всех, для всех хорошего.

Какой дурак, господи. Ну какой дурак.

Хорошо, договорились, вдруг говорит Неизвестный Юноша, на которого я уже почти научился не обращать внимания. И он исчезает, а я немой и ничей остаюсь.

1995

Наташа умерла восемь лет назад, с тех пор не был в интернате. Тогда руководство организовало что-то вроде поминок в большой комнате, в которой мы раньше учились, – поставили стол, чай налили. Сидели, вспоминали неловко, потом я ушел, многие тоже ушли, младшие остались. Кажется, младшие ее любили не меньше, чем мы когда-то.

И вот снова, только не из-за смерти.

Ничего особенного не хочу, просто на работу устроиться.

Да, я на самом деле хочу здесь работать.

Да, был выпускником интерната. Да, учился в Москве. Так получилось. Не остался, почему не остался… Не знаю, в общаге кто оставит? Вот и вернулся. Да, хорошо, что так.

Женат.

Есть дочка шести лет.

У преемницы директрисы нашей длинные острые ногти, не накрашенные лаком, просто белые, и она ими безостановочно все трогает: мой диплом, трудовую. Неприятно смотреть, но взгляда от ногтей не отвожу.

– Алексей, ваше имя хорошо известно в городе… – Неожиданный, немотивированный поворот.

– Да? Ну и что?

Никогда бы не подумал, обычно жил, на автобусе ездил. Один раз вытащил какого-то парня из воды, откачал, когда он наглотался. Один раз нашел незаржавевший нательный крест, шинельную пуговицу и стеклянную пробку от одеколона. А больше ничего не нашли, все растворила, забрала себе наша влажная горячая земля.

Странно только – крестик вправду как новый был, только лежал уж очень глубоко, вместе с остальным, так что никаких сомнений не возникло. А он сказал – а ты, оказывается, мистик, Алешка.

И это Алешка так резануло сердце, отозвалось звоном. О чем это я говорил? И разве я – Алешка, всегда ведь было по-другому?

Но я обещал себе больше не думать об этом, иначе вернусь домой – и будет ждать возле окна Неизвестный Юноша, и лицо его будет исцарапано острыми ветками так, что не видно глаз.

Он и сказать-то ничего не сможет, только посмотрит этими не-существующими глазами. Мол, почему мой рост перестали отмечать засечками-зарубочками, может быть, я перестал расти?

Задыхаюсь. Нет-нет, мы же договорились. Я держу слово.

Ни о чем, молчал, ждал, пока женщина с ногтями продолжит.

– Все знают, что вы не последний человек в этом лагере, который придумал Алексей Георгиевич, и мы гордимся, что такое у нас в области, буквально под боком, и что наши выпускники делают такое. Но, знаете, люди говорят разное. Знаете, лет пять назад один мальчик, Ваня… Ваня Бялый, так, кажется, его фамилия была… О нем писали в газетах, но почему-то вдруг перестали. Помните?

– Помню.

Должен бы Жанну и Олега Бялых, а помню почему-то все равно Ваню. Он подтягивался отлично, быстро, красиво так.

– Так вот, этот мальчик упоминал и вас.

– Да ну? Вы знаете, я с ним мало общался.

– Понимаю. Писали, что Алексей Георгиевич критически оценивает деятельность ВЛКСМ, всячески иронически комментируя, запрещает своим ученикам носить короткие волосы и делать прививки.

– Господи, какая ерунда.

– Согласна, мальчик впечатлительный, ему могло и показаться.

– Не в том дело. Если об этом все знают со слов мальчика, то это точно не может быть правдой. Это не слова ребенка, не слова подростка. И потом – если вы думаете, что так было на самом деле, то как нас оставили в покое? Не пришли, хм, не знаю, органы и не разогнали?

– Стойте. – Она поднимает руки, отгораживается ногтями. – Я же ничего не утверждаю, просто спрашиваю.

– А я прошу не спрашивать, а подумать.

Я же Алексей Солнцев, блин. Я же умею разговаривать – кажется, я ему за этим и нужен был, поэтому и понравился. Ну что же – и теперь настало время говорить.

– Хорошо. Хорошо, Алексей. Я с вами согласна. Когда вы планируете выйти на работу?

– Как можно скорее.

– Хорошо, Алексей. Еще один важный вопрос. Тут в документах написано – беспартийный, сочувствующий. Но вы же понимаете, что при прочих равных мы предпочитаем брать на работу идеологически, так сказать, близких людей. Что для вас лично значит – сочувствующий? Или ничего не значит?

Блин. Вот ведь пристала. Ведь это формальное – никто никому не сочувствует, во мне вообще нет жалости, а Лис их ненавидел, хотя и работал в Доме пионеров. Пионеров, блин. Если так посмотреть, то мы все были пионерами, даже когда были в Отряде, на мысе, на берегу, на маяке, мы вообще никак не поменялись, что бы он там ни говорил.

Но во мне нет жалости, берегусь от нее.

– Для вас это так важно?

– Странный вопрос, Алексей. Вы прекрасно понимаете, что сейчас такое время, когда это не может не быть важным.

– Я ровно отношусь к партии, – сквозь зубы говорю, потому что надонадонадо сказать, без этого не возьмут учителем, без этого не смогу на глаза Маше с Женей показаться, а так хочу, чтобы они на меня смотрели, чтобы простили; чтобы я их простил. – К сожалению, я не удостоился чести быть принятым в полноправные члены партии, однако всегда относился с симпатией к господствующей идеологии, а также и к пролетариату. Кажется, мой отец был строителем.

– Ясно. – Она отводит глаза. – Ясно, оставим это. Нам достаточно.

(А в глазах читается: Алексей, передо мной лежит ваше личное дело – вы не знали своего отца, почти не помните матери.) Но она молчит.