Александра Шалашова – Камни поют (страница 31)
Я извинялся.
В пятнадцать лет, хотя тогда не мог, конечно, сказать это достаточно искренне, а он все разговор переводил, не мог слушать, как я заикаюсь.
В двадцать лет, когда приехал в Отряд на летние каникулы почти уже отвыкшим от прежней жизни, с иудиной печатью, приступом мигрени, горевшей где-то за глазницами, и он впервые представил меня собравшимся на поляне ребятам, добавив – а это Алексей, мой лучший ученик. Тогда я встал, развернулся лицом к нему и сказал
Потом тоже что-то говорил, но той степени откровенности, как тогда, на поляне, достичь не мог. Тогда решил, что пусть остается, не катится дальше.
Неизвестный юноша, танцующий под дождем, замирает и оборачивается – смотрит на мои окостеневшие мокрые руки, растопыренные пальцы: будто что-то схватить хотел, но выскользнуло.
Он меня не помнит; эти, из Нижнего лагеря, – только приехали, еще не было ни посвящения, ни знакомства, потому улыбается.
Но что-то происходит со мной, когда вижу, всматриваюсь в лицо – кажется отдаленно похожим на кого-то, поворотом головы ли, линией рта, улыбкой. Но ведь когда долго не можешь узнать, терзаешься, неприятное чувство в груди рябит – а так мне сразу спокойно становится, так спокойно; будто что-то важное совершилось, завершилось.
Сейчас тоже попросит
Волосы его прямые, немного вьются от дождя, но густые, пушистые. И веснушки-точечки по всему лицу, на носу. Не слишком он взрослый? Обычно отправляют ребят лет десяти-одиннадцати, потому что дальше уже не так охотно едут, упрямятся. Не те, кто давно здесь, конечно. Они не упрямятся. Лис как-то воспитывает, меняет.
Мы меняем.
Привет, говорит юноша. Голос. Что с его голосом? Он спокойный, высокий и мелодичный, но почему слышу в нем другое – какое-то прошлое, пусть и мое, но которое слишком измучило?
– Привет.
– А ты тут главный? Да?
– Нет.
– Нет? А я видел, как ты сверху спускаешься, вот и решил.
– По-твоему, любой, кто спускается сверху, – главный? Может быть, я вообще турист. Заблудился.
– Ну нет, ты не турист.
– Почему?
– У тебя нет вещей. Ты не в плавках.
И смеется.
Дождь закругляется, падает ровными капельками, не больно уже.
– Ну вот еще. – И смеюсь.
За плавки бы прилетело и раньше, и теперь.
– Не хочу быть никаким главным.
– И правильно. – Юноша останавливается, обхватывает себя за плечи. – У меня вон мама какая-то главная, так она дома не появляется.
Мама?
Он что, не интернатский? Думал, что теперь тут все… И загорается: он не может быть интернатским, с такими-то волосами.
А папы нет, значит.
– А папа, – он добавляет, – папа не главный, но тоже возвращается чертовски поздно. А потом какие-то родственники сказали: поезжай-ка ты, милый, в лагерь. Я им радостно: ну что ты, бабуль, я для лагеря слишком взрослый, ничего не выйдет. А потом кто-то сказал – вот есть такой лагерь, куда до окончания школы можно, он, что называется, негосударственный. Бабушка говорит, что раньше такого и представить было нельзя. Правда ведь?
– Правда.
Тогда объясняю себе и длинные волосы его, и крутые «варенки» – впрочем, белые полосы практически не видны из-за дождя, все слилось. Отвороты на джинсах в грязи, но он не переживает, даже не смотрит вниз.
– И как, нравится?
– Конечно. Думаешь, если человек носится под дождем – то ему может хоть что-то не нравиться?
– Может быть, человек пытается это перебороть. Может быть, он пытается расшевелить себя. Может, он что-нибудь выпил, хотя алкоголь и запрещен.
– Неужели запрещен? А я думал, что мы пить целыми днями будем.
Дождь заканчивается.
– Куда ты сейчас идешь?
– Я… я иду забирать дочь из детского сада.
Говорю и только догадываюсь: да, я на самом деле иду забирать дочь из детского сада, ничего не придумал. В его глазах ничего не зажигается, он кивает – нужно и нужно, иди, раз так. Хочется сказать хотя бы ему, что никогда не вернусь.
– А у тебя дочь как – маленькая, большая?
– Маленькая. Ну раз в детский сад ходит, сам подумай. Но вообще большая, потому что она…
– А меня отец, – перебивает юноша, – каждые полгода замерял у косяка на кухне, знаешь, прямо по краске карандашом проводил, чтобы замечать, сильно ли вырос. И все не заканчивается, понимаешь? До сих пор расту.
– И что, отец перестал это отмечать?
– Нет, не перестал. С чего ты взял?
Действительно – с чего?..
– Он меня еще и хвалит за то, что вырос.
– А ругается за что-нибудь? – вырывается у меня.
– Конечно. Еще как. Ну, если я вдруг какими-нибудь
– Что – иногда? Может быть, чем-то нужно помочь?
– Ну, тут нечем помочь. Они даже в Москву меня возили, на консультацию. К профессору психиатрии, представляешь? Но только он не нашел никакой болезни, сказал, мол, возрастное, пройдет. Но только что-то не проходит.
– Что не проходит?
– Мне снятся ветки.
– Что?..
– Ветки. Снится, что меня – как бы это выразиться – убивают ветки. Они тянутся в распахнутое окно, это маленькое окно, так что это не квартира, не дом, – и хлещут по лицу до крови, потом их становится больше и больше, они закрывают все, залепляют глаза, нос. Быстро становится нечем дышать, и только чувствуешь, как кровь течет.
– Из глаз, как слезы? – вырывается у меня.
– Нет, почему из глаз?.. Просто из ран на лице. Просыпаюсь с криком. И это не каждую ночь повторяется, конечно, но три-четыре раза в неделю случается. Сердце стучит, понятно. А мама боится – а ну как это какая-нибудь страшная психическая болезнь?
– Нет, это не болезнь…
– А что? – Он сдвигает брови, слушает.
– Ох, прости – что я могу сказать, я ведь не врач. Только знаешь, хочу одно посоветовать – не рассказывай об этом Алексею Георгиевичу, хорошо? Он будет слишком сильно переживать, а сны такие наверняка действительно от возраста происходят, гормоны разные, ты слушай врачей. Пройдет.
Не пройдет.