Александра Рябова – Ловец ласточек (страница 49)

«Я всё беспокоилась, что наши отношения не получат одобрения короля и королевы, но они приняли меня на удивление радушно. Даже сам Адам выдохнул с облегчением».

«Думаю, мы с Анной станем хорошими подругами. Она по-прежнему немного ревнует ко мне, и её можно понять, в конце концов, я отнимаю у неё самого близкого человека на свете, но всё-таки здорово, что лёд между нами начал таять. Анна замечательная. И Лукия просто прелесть! Я бы очень хотела себе такую же милую младшую сестрёнку, но у меня были только противные старшие братья. Тамара с Катериной чем-то их напоминают. Чёрт! Именно из-за них я и не могу полностью забыть прошлую жизнь».

«Рей пугает меня. Он вроде бы даже не приставлен к королевской семье, и почему тогда он всё время ошивается во дворце? Знаю, они с Катериной давние друзья, но это разве достаточная причина? Как же служебные обязанности и всё остальное? Правда, такое ощущение, что он скоро там поселится. Каждый раз, когда мы с Адамом встречаемся во дворце — что случается совсем не часто, мы ведь оба очень занятые — то обязательно сталкиваемся с Реем в одном из коридоров или залов. Словно он нас поджидает. Я почти в это верю, иначе почему он всегда так подозрительно на меня смотрит?»

«Ужин прошёл ужасно. Зачем только мы так заморачивались, чтобы собрать всю семью? Нет, конечно, объявить о помолвке торжественно было хорошей идеей, но можно было догадаться, как некоторые отреагируют. Я-то надеялась, что все будут вести себя достойно, учитывая официальность ситуации, но Тамара просто взяла и ушла! И посмотрела на нас с таким презрением напоследок. Ещё и сказала родителям, что разочарована! Невероятно! Ладно, пускай я ей не нравлюсь, но они в чём виноваты? Испортила нам вечер. Не надо было вообще её звать».

Дальнейшие записи касались в основном подготовки к свадьбе, иногда работы и важных мероприятий в королевской жизни, совсем изредка случайных размышлений. «Порой мне кажется, что я не заслуживаю такого счастья», — писала она. А с приближением неведомой ей трагедии тон дневника резко изменился.

«Адам ведёт себя странно. Вчера была инспекция, а сегодня он спросил меня про Приглашение. Почему вдруг? Он лучше всех знает, что я обещала отказаться от Приглашения ради него, зачем иначе мне соглашаться на брак?»

«Катерина остановила меня в коридоре и сказала, что в моих же интересах принять Приглашение. В противном случае меня ждут последствия. Это должен быть мой выбор, разве нет? Она настолько не хочет, чтобы я становилась частью семьи, что готова мне угрожать?»

«Родители вызвали меня на разговор. Всё о том же. Моя решимость отказаться от Приглашения явно им не понравилась. А чего они ждали? Какой тогда смысл в свадьбе? Если они рассчитывали, что я уйду, то почему позволили Адаму жениться? Надеялись, что я смогу однажды вернуться? Или это политическое решение? Они так обсуждают меня, словно я вещь, а не живой человек».

«Адам сказал, что мы должны сбежать. Мы не можем играть свадьбу публично, не можем даже остаться в Тьярне, если хотим быть вместе. Я не понимаю. Почему так внезапно? Почему сейчас? Всё-таки моя жизнь ни за что не сложилась бы так, как я мечтала. Но это ничего, главное, что я буду с Адамом. Кроме него мне больше никто не нужен».

Последняя запись была оставлена трясущейся рукой. В нескольких местах чернила расплылись, украсив страницу аккуратными круглыми разводами.

«За что? За что?

Это наказание Владыки? Хорошо, я приму твоё Приглашение. Этого ты хотел?!

Я тебя ненавижу. Я бы придушила тебя, если бы могла.

Почему ты меня оставил? Как я должна жить дальше? Ты всё это время играл со мной? Создал для меня иллюзию счастья, отнял у меня всё.

Я ведь по-настоящему любила тебя.

Зачем я поверила тебе? Я не должна была. Это всегда заканчивается одинаково.

Это всё из-за меня. Я всё испортила.

Прости меня.

Прости меня.

Прости».

Издали донёсся приглушённый плач, и я поспешно захлопнула дневник. Прислушалась, но и внутри, и снаружи комнаты было тихо, разве что ветер протяжно выл за окном. Стало тревожно, и отдающее горечью на корне языка впечатление от прочитанного было тому виной лишь отчасти. Словно бы кто-то стоял за спиной, но сколько бы ни оборачивалась, я не находила никого, кроме собственной тени. А чей-то пристальный взгляд продолжал сверлить мой затылок.

Мне нужна была передышка. Немного времени, чтобы переварить эту странную историю и разобраться в случившемся. Однако я успела заметить, что в дневнике было написано что-то ещё. Другим почерком. Потому, сглотнув, я пролистала страницы, пока не отыскала изящные завитки и невесомо тонкие линии букв. Адресованное мне письмо.

Дорогая Марта,

Я пишу тебе, понимая, что мы больше никогда не увидимся. Жаль, что мне не удалось должным образом попрощаться с тобой. Жаль, что очень о многом я не смогла тебе рассказать. Не знаю, какое место я занимаю в твоём сердце, но прошу, не нужно горевать обо мне. Я не заслуживаю твоих слёз.

Позволь рассказать тебе мою историю.

Сколько себя помню, я всегда с восхищением смотрела на Адама. Он был центром моего мира, моим вдохновением, примером для подражания. Поэтому с его смертью рухнул и мой мир. У меня не осталось причин жить дальше. И возможно, моя жизнь оборвалась бы гораздо раньше, если бы я не встретила Бертрана.

Он был всего лишь случайно залетевшим в наш сад вороном со сломанным крылом, которого я выходила и приютила. Он был потерян и несчастен, собственное существование больше не имело для него ценности. Мне захотелось спасти его, как Адам пытался спасти свою любимую. Так я могла продолжить неоконченное им дело, придать смысл тому, что я единственная выжила в аварии. Это вернуло мне силы и надежду.

Я попросила Бертрана жить ради меня. Жить ради моей защиты, а я в свою очередь обещала защищать его. Я думала, что поступаю правильно. Но в действительности мной двигал эгоизм. Как могла я заставить его жить против воли? Как могу я теперь вот так оставлять его?

В итоге я не спасла даже саму себя. Я хотела стать лучше родителей и сестёр, но выросла такой же лицемерной эгоисткой. Помогать другим так легко, когда этим ты тешишь своё самолюбие.

Имеем ли мы право спасать кого-то, если нас об этом не просили? У меня нет ответа. Но я знаю, что очень виновата перед Бертраном. И перед тобой. Я увлеклась, заигралась в добродетель и тем самым подставила тебя под удар. Ты была честна со мной, а я руководствовалась скрытыми мотивами. Мне правда жаль, что так сложились обстоятельства и что мы не подружились по-настоящему. Прости.

Сейчас мне кажется, я не написала и десятой части того, что хотела, но на большее я уже не способна.

От всей души желаю, чтобы в твоей жизни всё наладилось. Будь счастлива.

Прощай.

И спасибо за всё.

Лукия.

Я не заплакала. Не потому, что такой была её просьба, и не потому, что во мне не осталось слёз. Они были неуёмны — омывали меня изнутри и, полоща солью мои раны, заставляли тело нестерпимо болеть. Если бы только я помнила, откуда взялись все эти порезы и почему они до сих пор кровоточат.

Написанное не укладывалось в голове, сколько бы я ею ни трясла, сколько бы ни вопрошала, зачем Лукия доверила мне свою исповедь. Что стояло за ней? Меня возмущали её порицания, обвинения, каждое из которых хотелось оспорить, раскаяния, которые я не могла принять. Каждое слово иглой вонзалось в сердце, и, хотя эта история откликалась в моей памяти смутными образами, подсознание отвергало её с такой силой, что становилось страшно. Поток борющихся меж собой тяжёлых чувств захлестнул меня.

Лишь спустя многие минуты, когда я очнулась и опустила глаза на страницу, то увидела внизу письма приписку:

«Есть ещё кое-что, о чём мы не успели поговорить. Я задолжала тебе, помнишь? И потому хочу предложить ответную услугу.

Я дам тебе возможность узнать правду. Кто такие странники, откуда берётся магия — всё это ты сможешь узнать в рыцарском архиве. Свяжись с Рут, и она поможет тебе проникнуть туда. Конечно, это предложение ты принимать не обязана. Истина страшна и отвратительна, но всё же я хотела бы разделить её с тобой. Разрешишь мне побыть эгоисткой в последний раз?

Рут будет ждать».

Она приходила ко мне во сне. Она казалась счастливой — счастливее, чем я когда-либо её видела — и щемящая печаль растекалась в моей груди, стоило только услышать её звенящий голос. Я не могла разобрать, что он говорил: он сливался с мягким журчанием ручья, с тёплым шелестом листвы и щебетом птиц. Может, никакого голоса не было вовсе. И её безмятежный смех лишь мерещился мне.

Я просыпалась, охваченная глубоким, пугающим одиночеством, и пустота комнаты ощущалась необъятной, разреженной настолько, что мне было нечем дышать. Сворачиваясь под одеялом в клубок, кутаясь, прячась от этой давящей пустоты, я мысленно рисовала её портрет. Хрусталь аметистовых глаз, тонкий фарфор кожи, изломы прядей хрупких волос. Мелкая россыпь кристаллической пыли, сверкающая подобно свежему снегу, собирается в прозрачный нимб, а вокруг, в сияющем чистом воздухе — бутоны белых роз, которые так любила её мать.