Александра Рябова – Ловец ласточек (страница 51)

Не дождавшись ответа, она засеменила в прихожую.

— Петер, — окликнул Кир, — а ты в каких облаках витаешь?

— Я не… — он смешался, точно его поймали с поличным, и опустил взгляд. — Ни в каких, просто вспоминал кое-что.

Он замолчал, и Кир, похоже, решил оставить его в покое, как вдруг Петер заговорил снова:

— Когда я был ребёнком, лет до двенадцати мне с наступлением зимы дарили адвент-календарь. Я любил декабрь в те времена, дома становилось мирно, никто не ругался, ожидание Рождества всегда было радостным. И меня каждый день ждала конфета после вечерней молитвы… — Его беспокойные пальцы, переминавшие салфетку, замерли, и он испуганно прошептал: — Я не должен был этого говорить. Не здесь.

Петер резко вскочил из-за стола, пошатнулся, схватился за голову. Кир вскочил следом.

— Тише, ничего страшного же не случилось.

— Ещё как случилось. У нас скоро инспекция…

Метнувшись в сторону и едва не споткнувшись о стул, Петер вышел из кухни, сдёрнул с вешалки пальто и скрылся за золотой дверью. Кир подбежал к окну, вгляделся наружу.

— Курит, — с облегчением выдохнул он. — Почему не на заднем дворе?

— Не хотел пересекаться с Фани? — предположила я.

— Возможно. Его так штормит в последнее время, просто кошмар. В смысле, я знаю, ему тяжело, и я стараюсь относиться с пониманием, деликатно и всё такое, но иногда… — Кир перевёл дыхание и потёр шею. — Иногда мне кажется, что я попросту не способен ничего для него сделать.

— Не говори так. Ты сделал для Петера больше всех нас вместе взятых. И я, честно, восхищаюсь тобой. Даже завидую немного. — О том, какой бесполезной заставляли меня чувствовать его слова, я умолчала. — Скажи, если не секрет, почему ты стал помогать Петеру?

Тень отвращения легла на его лицо, и Кир скрестил руки на груди.

— Не из благородных побуждений, как ты, вероятно, думаешь. У меня была договорённость, только и всего.

Холод расползся в моём животе. Отвернувшись — потому что боялась задать вопрос, глядя ему в глаза — я произнесла:

— Эта договорённость ещё в силе?

Хлопнула входная дверь — внезапный звук разбежался мурашками по моему затылку. Вопрос повис в остывающем воздухе, но, прежде чем Петер вошёл в кухню, Кир, крепче обхватив себя руками, еле слышно выдавил:

— Да.

Одним вечером в моей комнате зазвонил телефон. Я вздрогнула, и карандаш оставил на бумаге глубокую кривую черту. Долго, долго и неотрывно я смотрела на неё, медленно наполняемая обидой, и упрямый телефонный трезвон обострял это чувство, делал его колючим и злым. Раздосадовано хлопнув по столу, я встала и решительно шагнула к стене, но, протянув руку к трубке, замешкалась. Если бы телефон смолк в то самое мгновение, я бы так и не ответила.

— Привет, Марта. Надеюсь, я не сильно отвлекаю тебя.

Его голос звучал виновато. Искренне, я не сомневалась в этом, но всё равно не могла довериться. Хотела, но не могла. После нашего расставания я много думала о том, как отреагирую при следующей встрече, какие эмоции проснутся внутри меня. Может, потому что он был всего лишь голосом в трубке, внутри ничего не проснулось. Только удивление тихо колыхнулось в груди.

— Нет, — соврала я, — не отвлекаешь.

— Похоже, ты не слишком рада меня слышать.

— Просто не ожидала.

— Я и сам не ожидал, что позвоню.

Он замолчал, как будто колебался, как будто мучительно подбирал слова. По крайней мере, именно это рисовало мне воображение, хорошо знакомое с его повадками.

— Как у тебя дела? — наконец заговорил он. — Я слышал про агентство. Не представляю, как тяжело вам пришлось, но надеюсь, сейчас у вас всё в порядке. Мне жаль, что я не мог быть рядом.

— Откуда, — я крепче сжала в пальцах телефонную трубку, — откуда ты знаешь об этом? Я не поверю, если скажешь, что от Марии. От рыцарей, да? Как ты связан с ними?

— Марта, я не…

— Юлиан, зачем ты позвонил? Зачем говоришь о том, о чём не должен знать? Что тебе нужно?

На том конце снова наступило молчание. Только его дыхание, напряжённое, сдавленное, шуршало у моего уха.

— Скоро Новое рождество, — тихо сказал он. — Наверное, с моей стороны наивно просить тебя отпраздновать вместе, но позволь хотя бы увидеться с тобой и вручить подарок. Считай это отчаянной попыткой загладить вину.

— Я не могу. Я пока не готова.

— Понимаю, — удручённо проговорил он, и мне стало совестно. — Прости, что побеспокоил.

Короткие гудки прервали его раньше, чем он успел произнести что-либо ещё. Почему-то я чувствовала недосказанность, чувствовала, что он не назвал настоящую причину своего звонка, и это меня тревожило. Мог ли кто-то таким способом проверять меня?

Повесив трубку, я решила, что впредь мне стоит быть вдвойне осторожнее.

Инспекция была назначена на середину месяца и прошла на удивление спокойно. Её проводили незнакомые нам рыцари, учтивые и излишне доброжелательные, что меня немного покоробило. Возможно, они вели себя так из-за недавнего инцидента, и пускай их вежливость была утрированной, я заметила, что держалась в их присутствии расслабленно и невозмутимо отвечала на вопросы. Мария аккуратно кивнула мне под конец, как бы говоря, что я отлично справилась.

Как только рыцари ушли, Франтишка уволокла Кира на рынок, и через час они вернулись с невысокой пушистой ёлкой. В гостиной вкусно запахло хвоей. Мы украшали колючие ветви гирляндами, мишурой и игрушками в форме звёзд и огранённых самоцветов. Только Мария не участвовала, неподвижно наблюдая за нами с дивана, и в умиротворённом, довольном, как у кошки, выражении её лица было что-то по-семейному уютное.

— Зажигай! — скомандовала Франтишка, и Петер включил гирлянду. Ёлка загорелась множеством разноцветных огоньков, они мерцали на гранях стеклянных игрушек и озаряли бликами стены.

Агентство давно не было таким безмятежным. Аромат хвои, переливы огней, тепло дома, за окнами которого кружил на ветру снег — каждый год с наступлением предпраздничной поры я заново открывала её незримое волшебство. Радостное ожидание чуда, спавшее в моей душе, пробудилось и привычно согрело меня. Время замедлило ход. Но лишь ненадолго.

Украшение ёлки неизбежно привело к разговору о подарках, и после короткого спора мы условились ничего друг другу не дарить. Недавние потрясения истощили нас, не оставив сил даже на пожелания. Франтишка единственная была как никогда энергична и деятельна и единственная расстроилась, потому что предвкушала обмен подарками больше всего. Впрочем, за обедом она приободрилась и вскоре уехала на вечернюю службу.

Мы остались на кухне вчетвером: с тех пор как агентство снова заработало, Мария часто обедала с нами. Видеть её за едой было непривычно, даже странно, и я с удивлением обнаружила в себе убеждение, что Марии для существования не нужно ни питаться, ни спать. Она чем-то напоминала робота. Но теперь, сидя за столом вместе со всеми, она представала по-человечески живой, прикрывала глаза в наслаждении, морщилась от горячего и тихо вздыхала, когда обед заканчивался. И хотя её молчаливое спокойствие казалось счастливым, мне мерещилась печаль в её отстранённом взгляде и редких фразах. Смутная печаль, рождённая не то прошлым, не то грядущим.

— Шторы надо постирать, — заметила Мария за чаем. — Чем ближе Новое рождество, тем меньше Франтишка думает об уборке. Может, мне следует сделать ей выговор?

— Пусть расслабится немного, — сказал Кир. — Скоро праздники. Да и она, в конце концов, не горничная. Для разнообразия можешь поручить стирку штор нам.

— Ты же ненавидишь убираться, — вскинул брови Петер.

— Ну и что? Готовить я тоже ненавижу, но разве у меня плохо получается?

— И то правда, ты много чего умеешь.

— Кстати о поручениях, что-то давно нам не поступало заказов, — вспомнила я. — И новых сотрудников ты не набираешь.

— Я закрыла вакансию, — сказала Мария. — Интерес к агентству практически угас. Не вижу смысла набирать новичков, чтобы они потом бездельничали, как вы.

— Интерес угас? А я думал, ты просто перестала принимать заказы.

Кир произнёс это легко, почти равнодушно, как если бы говорил о погоде, поэтому я не придала его словам никакого значения. Но Мария напряглась, поджала губы, и в её глазах мелькнуло не то изумление, не то испуг. Она попыталась скрыться за неизменной безжизненной маской, за непроницаемым хладнокровием, но не смогла. Или же передумала. Хотела она того или нет, я почувствовала: что-то её мучило.

— Ты меня раскусил. Я действительно перестала принимать заказы около месяца назад, потому что обстановка в агентстве была неблагоприятная. Никто из вас не был готов работать.

— То есть ты… заботилась о нас?

— Знаю, с моей стороны нечестно было решать этот вопрос, не спросив вашего мнения. Я поддалась привычке. Заказы всегда поступали непосредственно ко мне, и я выбирала из них те, что были бы вам по силам, но едва ли учитывала ваши желания. Одно дело отсеивать откровенно возмутительные просьбы, а другое — без вашего ведома полагать, что вам подходит. Мне очень стыдно за свою пренебрежительность.

Наверное, я должна была рассердиться, выказать недовольство подобной несправедливостью. Хотя бы обидеться. Но меня не задело её признание. В своеобразной заботе Марии, хорошо мне известной и прежде действовавшей на нервы, было что-то глубоко трогательное. Отчего-то я не могла на неё злиться. Стало понятно, почему заказы приходили мне так редко, а Петер не получал их вовсе. Почему нас не отчитывали за долгое отсутствие и не увольняли за бесполезность.