Александра Плен – Захватчик. Часть 1 (страница 10)
Слова прозвучали неуместно высокопарно и торжественно, словно он находился не в купе поезда, а на заседании Верховного суда. Картину дополнял и его вид: Ремо слегка склонил голову набок, принимая позу, до смешного похожую на ту, в какой дают присягу.
— Хотя у нас ментальные воздействия без разрешения запрещены.
— Запрещены? — я растерянно нахмурилась.
Ремо кивнул.
— Начну первым. И постараюсь говорить простым, понятным языком.
Я мысленно скривилась: не такая уж я и отсталая, чтобы мне всё разжёвывали. Я и сложные вещи понять могу. Ремо бросил на меня насмешливый взгляд, будто прочитал мои мысли, и начал говорить:
— Начну издалека. Наш мир не слишком добр к своим обитателям. У нас очень активное солнце. Бывало, корональные выбросы выжигали до четверти континента с той стороны планеты, что была обращена к светилу: сдирали атмосферу, кипятили океаны… пока мы не научились защищаться — отводить выбросы в сторону. Удивительно, что цивилизация вообще успела быстро развиться при таких вводных.
И тут же, не дожидаясь моего вопроса, добавил:
— Наверное, излучение и помогло. Именно под его воздействием в людях начали происходить мутации. Не буду углубляться. Скажу проще: почти сразу эти изменения «разошлись» по признакам. У одних проявились ментальные способности: коммуникативные, как у тебя, управленческие, как у меня, эмоционально-творческие, как у Нурва, логико-интеллектуальные, как у Ките и другие.
Я замерла, понимая, что слышу вещи, которых наш мир ещё не знал. «Вот, значит как, — подумала скептически, — Нурвов наградили творческим талантом, а у нас они — просто шуты».
Ремо продолжал:
— Помимо ментальных есть и материальные таланты — у тех, кто работает с самой материей: Крей, Зорг, Горн. Есть энергетические — Верт, Умар, Шанк и другие. Мы называем себя люмами. Вы, как я понял, ариями. Вообще на нашей планете каждый человек — люм и обладает всеми возможными способностями.
Он вдруг прервался, взял вилку, почти беззвучно прошептал на божественном: «бенд» — то есть «сгиб», — и металл послушно согнулся дугой. Я уставилась на вилку, не в силах вымолвить ни слова — подобное могли сотворить лишь мама или Тимур.
— Но я всё-таки состою в клане Ремо, — продолжил чужак буднично, словно не сделал невозможного, — значит, ментальные способности у меня выражены сильнее. Скрещивать определённые таланты, чтобы усилить один выбранный дар, мы начали очень давно. Вам ведь знакомо определение селекции?
Мне оставалось только кивнуть.
— Со временем кланы структурировались, — он хмыкнул, — даже не знаю, что случилось первым — названия кланов или новый алфавит, подстраивающийся под эти названия. А планетой давно уже управляют главы-старейшины — сильнейшие люмы, по одному от каждого клана.
— Почему у вас запрещено использовать силу? — меня этот вопрос интересовал больше всего. Ведь в моём мире наоборот — все хотят, чтобы арии магичили без остановки.
Ремо бросил быстрый насмешливый взгляд. Я вспыхнула и потупилась, к щекам прилила кровь. Да, вопрос был почти детским. Сейчас я одна Хорн со способностями на всю планету — редкость, легенда. А если бы здесь жили сотни Хорнов и тысячи Ремов? Что стало бы с обществом, если бы каждый мог безнаказанно лезть в чужую голову или подталкивать соседа к нужному решению?
Пришелец коротко кивнул — мол, правильно думаешь.
— Именно. Хотя раньше, на заре цивилизации, было всякое. И войны, и убийства, и противостояние, кто талантливее… — он неопределённо махнул рукой, будто даже вспоминать не хотел. — Поэтому первое, что учат в школах менталистов — не пользоваться магией, а сдерживать её. Чтобы случайно не повлиять, не нажать — даже без злого умысла — на чей-то страх, стыд или слабость. Мы тренируемся друг на друге, на учителях, животных…
— На животных? — переспросила я, — а как же Фархи? Ведь только они умеют управлять животными.
Ремо щёлкнул ногтем по бокалу и слабо улыбнулся.
— Фархи влияют более углублённо. Понимают мысли, желания, эмоции. Даже умеют разговаривать с животными на примитивном языке. Я же могу только управлять. Отдавать приказы.
Он сказал: «Отдавать приказы»? Действительно страшный дар — ломать волю другого существа. Я поёжилась и сухо спросила:
— То есть, магией ты вообще не пользуешься?
— Почти нет, — сказал пришелец уклончиво, — сначала долго учился, а после окончания… — он помолчал, подбирая слово на моём языке… — академии меня сразу отобрали для миссии.
Вот мы и добрались до самого интересного.
— Отбирали самых лучших и сильных люмов — молодых, закончивших образование. Ведь неизвестно, сколько пришло бы мотаться в космосе.
— Что за миссия?
Ремо не стал сразу отвечать, неспеша разлил вино по бокалам, пригубил свой, уважительно качнул головой и сказал:
— Вот, что мне нравится в отсталых мирах, так это примитивная еда и питьё. Вкус ещё не испорчен химией.
Я не позволила себе сорваться, ответив на его слова лишь холодной, отстранённой улыбкой. Медленно выдохнула и взяла бокал с вином. Заметила быстрый взгляд Ремо на мои пальцы, обхватившие хрустальную ножку. Тонкие, бледные, с единственным украшением на безымянном — простым серебряным колечком, подаренным Демисом в день помолвки. Я носила его не как украшение, а как вечное напоминание о предательстве.
— Это была предыстория. Настоящее… точнее, то прошлое, что знаю я, — Ремо усмехнулся, — таково: наши учёные просчитали, на сколько лет ещё хватит нашего светила, пока оно совсем не слетит с катушек. Выходила совсем смешная цифра — тысяч на двадцать-тридцать, максимум пятьдесят. Поэтому старейшины дали приказ искать миры, где можно… продолжить жить.
Он говорил спокойно, ровно, почти без эмоций, будто читал лекцию студентам.
— В экипаж набирали люмов всех разновидностей… — он снова несколько секунд подбирал нужное слово, — силы. Брали молодых, образованных, одиноких люмов одного пола, как ты поняла, мужчин. Потому что даже на околосветовой скорости наш корабль мог лететь очень долго — сотни, тысячи лет по меркам тех, кто остаётся дома. Мы заранее знали: ни родных, ни друзей мы больше не увидим…
Ремо залпом допил вино и перевёл взгляд в окно. В стекле отразилось худое бледное лицо с тусклыми глазами. А ведь он и не отдыхал вовсе. Прилетел глубокой ночью, неизвестно, сколько времени провёл в дороге. Потом мобиль, поезд, наш разговор. Я злилась на его высокомерие… но цена этого высокомерия — неподъёмная усталость.
— Почему не увидите? — мой голос дрогнул.
Ремо качнул головой.
— Это сложная наука, тебе не понять, — попытался отмахнуться он, но, заметив упрямое выражение моего лица, всё-таки смягчился. — Ладно. Представь, что время — это река. Для того, кто стоит на берегу, она течёт с одной скоростью. Но если ты начнёшь плыть по ней, течение для тебя замедлится. Если совсем просто: чем быстрее ты движешься, тем медленнее для тебя идёт время по сравнению с теми, кто, скажем так, стоит на месте.
Честно говоря, я поняла только про реку и то не всё. Но, сделав умное лицо, задала ещё один вопрос:
— А что такое околосветовая скорость?
— Скорость, близкая к скорости света, — пояснил он. — Свет — самый быстрый гонец во Вселенной. Быстрее него разогнаться нельзя никому. Можно только… обойти. Мы придумали как.
Уточнять я не стала — поверила на слово. Да и кое-что я уже знала: в научном журнале писали, что свет распространяется не как попало, а с определённой, постоянной скоростью. Она настолько огромна, что на поверхности земли её не измерить привычными способами. Зато можно прикинуть, наблюдая небесные тела: сравнивая, как меняются их положения и как запаздывает свет от событий на далёких планетах и у самого солнца, которые удаётся рассмотреть в мощные телескопы. Правда, точную цифру у нас пока никто вслух не называл — лишь осторожно говорили о порядке величины. Она была колоссальной.
— А по поводу названия. Это наша внутренняя аббревиатура. Ка — класс солнца «Като», пять — пятая открытая нами планета земного типа, один — она заселена гуманоидами, ноль — не заселена, семь — привлекательность по десятибалльной шкале — климат, континенты, океаны, воздух и так далее. Есть и другие цифры, описывающие планету, но тогда её название неимоверно удлинится.
Я понятливо кивнула. Он и вправду старался говорить на простом доступном языке. Основную часть я понимала, лишь кое-какие фразы вызывали недоумение.
— А что делает машина, которую вы оставили внутри горы?
— Это маяк, — расслабленно хмыкнул пришелец. Похоже, вино понемногу разъедало его привычное высокомерие, делая голос мягче, а жесты — свободнее. — С их помощью мы и обходим скорость света. Между двумя маяками корабль перемещается мгновенно — по линии фазового сшивания. Тридцать два резонанса выравнивают поле до устойчивого состояния…
Погорячилась на счёт «простого языка». Речь Ремо внезапно превратилась в набор странных неведомых звуков — я понимала каждое слово по отдельности, но их общий смысл оставался за гранью восприятия.
— Эти машины очень дорогие и сложные в создании. Первую разрабатывали учёные всего мира. Она использует энергию всех кланов и активируется всеми тридцатью двумя видами силы — энергетическими, ментальными, материальными, пространственными и так далее. Так же много лет ушло на строительство корабля, способного перемещаться по маякам. Ключевые базовые маяки, как ваш, мы ставили на планетах, которые открыли. Они нужны, чтобы преодолеть притяжение, создать стабильный пространственный коридор, «туннель» для прыжка. Мелкие, промежуточные — в пустоте: на спутниках, орбитах, возле необитаемых миров на расстоянии светового года или двух друг от друга. Они просто ориентиры, соединяют маршрут в одну линию, сшивая промежутки… — Ремо продолжил, но дальше посыпалось что-то совсем запредельное: термины, длинные связки непроизносимых слов. — Проводят согласование частот, протягивают мост когерентности через пространство…