Александра Огневич – Сноходец (страница 8)

— Ты давно не появлялся.

Он задумчиво кивнул, продолжая беззаботно скалиться зубастой пастью навстречу любым опасностям в моём кошмаре.

Коснувшись рукой его предплечья, я на мгновение прикрыла глаза и почувствовала, что он сильнее сжал руки. Он не мог сказать, но показалось, что очень хотел, и чувствовал ту же щемящую тоску:

— Я скучала по тебе, но ты не приходил.

Он снова кивнул, теперь уже медленнее.

Я прислонилась щекой к его груди, слушая дыхание под рваной накидкой. Меня клонило в сон. Его длинные пальцы держали по-паучьи цепко; в руках покачивало, как в люльке. И в зыбкой тьме, расступающейся по сторонам, он нёс меня навстречу пробуждению, чтобы я наконец смогла закрыть глаза там.

И очнуться в своей постели, дома. Одной. В безопасности. Но я в тот день не знала, что это было только начало.

***

Мне было три, когда во сне я увидела дьявола. Серьёзно тебе говорю: на моём месте и ты решил бы, что это он. Во всяком случае, я думаю именно так, и ты можешь сейчас усмехаться.

Но тебя там не было. Ты этого не видел. И ты не знаешь того, что знаю я.

Мир был алым и кипел в дыму и огне. Воздух корчился от судорог и вспухал, будто его бичевали калёным железом.

За спиной красноликого колосса с искажёнными злобой чертами корчились длинные тени от маленьких человеческих фигур, мучимых телесной болью. И тогда я поняла, что это был ад. Быть может, не в церковном смысле, но похожим на него — однозначно.

Колосс передо мной был неведомым существом, которое только натянуло на себя оболочку, такую, как у нас с тобой, чтобы обмануть и подкрасться ближе, выступить из тени: тогда станет ясно, что он совсем не человек.

То было около трёх часов ночи. Все погрузились в сладкий сон. В комнате кроме меня на узкой софе спала старшая сестра. Стояла тихая тёмная ночь, такая, как сотни предыдущих, а может, даже спокойнее.

Внезапно тишину разрезал мой истошный крик.

Потом мне говорили, он был таким жутким, что от него кровь стыла в жилах.

В комнату настежь открыли дверь. Вокруг меня столпились. Я только слышала голоса, доносящееся до ушей словно из-под толщи воды.

— Ты в порядке, Соня?! Ты в порядке?!

— Сонечка, Соня! Милая, проснись!

Я слышала всё.

Как кричат родители.

Как кто-то (сестра) бежит за водой.

Как я нечеловечески громко кричу.

И получив своё, красный колосс тогда отступил в сизый сумрак погасшего мира.

Я кричала ещё столько, сколько длилось пробуждение. Оно всегда похоже на попытку вынырнуть из колодца. Где-то там, наверху, брезжит половинка света из-под крышки: ты плывёшь в чёрной невесомости, надеясь, что спасёшься, но думаешь: они вот-вот схватят меня, утянут за руки и ноги, будут держать, душить, топить.

Они меня утопят и не отпустят.

Никогда. Никогда. Никогда.

— Соня! — это мама трясла меня за плечи.

Она была так бледна, что кожей совсем слилась с волосами, крашеными в пепельный блонд.

Сестра, такая же бледная, маячила за спиной у отца. Он не понимал, что происходит, и спросонья шарил испуганно-сердитым взглядом по мне и комнате, словно искал невидимого врага, чтобы защитить меня, а от кого — сам не знал.

Потом, спустя много лет, я узнала, что он сказал матери, когда в квартире всё снова смолкло, а они легли в постель:

— Мне показалось, кто-то был у стены. Там, где шифоньер. Я думал, тень от лампы, но она зашевелилась.

И посмотрел на меня. В ту ночь, как и в одну из многих следующих ночей, я спала между ними в их кровати.

— Мало ли что тебе кажется, — с сомнением сказала мама. — Юр, это обычное дело у детей — плохой сон.

— Думаешь, когда ребёнок так кричит — это обычное дело?

Это правда. Детям часто снятся дурные сны. Все говорят в таких случаях: ничего, это бывает со всеми. Или: он много смотрит телевизор. Или: он просто очень впечатлительный, этот милый малыш! Ну и на самый край, у него режутся зубы, болит живот или он съел много сладкого. Такие дела.

Но на следующую ночь со мной было то же самое. И на другую. И через одну. И каждую чёртову ночь между тремя и четырьмя годами я ложилась спать, зная, что проснусь в кровавом мире с багровым нечто в нём. Он будет выситься надо мной и молча наблюдать — и в глазах его не будет ни одной эмоции, кроме чистой злобы. Чем сильнее стучит моё сердце, тем радостнее он улыбается из алой кипящей мглы.

Он не стоял на месте и приближался ко мне, каждую ночь по шагу, и мне становилось не по себе, когда днём, играя в безопасности со своими плюшевыми зверями, или обедая, или сидя в автобусе у окошка, я думала: что же будет, когда он всё же подойдёт ко мне слишком близко?

С каждой ночью я замечала, как он меняется и выглядит всё хуже, всё страшнее. Теперь я знала, что у него были невообразимо длинные, обезьяноподобные руки: мне чудилось, согни он спину горбом — и они коснутся ступней. Я понимала, что он хочет сделать со мной что-то ужасное. Ужаснее смерти, ужаснее, чем всё, что я могла и не могла вообразить. Я прожила так мало в те годы, но знала, что это будет не быстрый конец всего, а долгие муки, и самое главное — бесконечно длящийся страх, который забьётся в самое горло, под кожу, и что-то изменит во мне навсегда. По ту и по эту сторону реальности.

От моих воплей дома порядочно устали. Сестра надевала по ночам беруши, даже мама прекратила думать, что это просто плохие сны, и пригласила к нам в квартиру на Малой Алтынной священника. Он не сделал ничего — хорошего или плохого: спросил, крестили ли меня

это чтобы после смерти Господь прибрал мою душу в рай, как полагается маленьким ангелам, верно?

и добавил, чтоб разучила «Отче наш» и «Марию Богородицу». Но ночами у меня в глотке камнем стыло каждое слово, я не могла пикнуть «мама», не говоря уже о молитве. Я учила и знала, что всё это безнадёжно.

Ложиться спать было мукой.

Я плакала и просила, чтобы человек с красным лицом ушёл.

Одним зимним вечером, когда меня уложили спать и оставили в комнате, не прикрыв двери, я, уже переодетая в свою пижаму, стояла перед открытым настежь шифоньером, большим советским чудовищем, покрытым рыжим шпоном. Там пахло нафталиновыми шариками от моли и пылью, на полках лежали никому не нужные одеяла, старые вещи, узлы и ненужные тряпки. Шифоньер открывался редко. Там не было ничего, что могло бы меня заинтересовать. Я не могла уснуть, слушая за стеной разговор своей семьи за столом и музыку из телевизора, потому что шкаф в моей комнате медленно распахнул двери в стороны, и из его голодного нутра полилось красное свечение.

Я подошла.

Целый мир открылся передо мной. Подлинный ад, голодный и неживой, смотрел на меня оттуда. И он был там тоже.

Тот, с красным лицом, кто притворялся человеком.

Он сгорбился, но его глаз я не видела: только зияющий чёрный провал рта над длинным подбородком. Он потянулся ко мне, и его рука показалась из шкафа.

Он был теперь не только в кошмаре, но здесь. В моей комнате. В моём мире, где раньше я была в безопасности.

Я попятилась, но рука, кажущаяся гибкой, как змея, и резиново-ненастоящей, тянулась и тянулась вслед за мной, хотя красноликий не двигался с места. Он хотел меня достать и наконец забрать с собой, и никто не узнает, куда делся среди ночи ребёнок.

Никто никогда меня не нашёл бы.

Ведь правда?

Тень от его руки ползла, кривая и длинная, через весь шкаф и старый вытертый ковёр, на котором остались лежать мои игрушки, а затем накрыла меня, точно облаком. Я прижалась спиной к стене, дрожа от страха, и словно зачарованная смотрела туда, в красное зыбкое марево, от которого красной стала и вся комната.

И вдруг шифоньер с оглушительным грохотом закрылся.

БА-БАХ! — сказали двери.

КРЭК! — простонало зеркало на дверце шкафа.

Наутро мы нашли в нём трещину, разломившую стекло пополам.

Но в ту ночь я помнила, как другая рука — чёрная и большая, как у моего краснолицего врага, только цветом мрачнее ночи — скользнула длинными пальцами в щель приоткрывшегося шифоньера. И оттуда, из темноты, на меня кто-то посмотрел.

***

Только много лет спустя я поняла, что это и был Красный мир.

Место, куда я попала, откуда мне повезло выбраться… и куда я возвращалась снова и снова.

Что он такое? Он переменчив; каждый раз иной, каждый раз — непохожий на предыдущий.

Складки багрового неба над головой.

Альковы чёрных арок, где тени казались живыми и двигались сами по себе.