Александра Огневич – Сноходец (страница 7)

Тот таинственный предмет, выпавший из шкафа, стал внезапно различим в темноте и оказался хорошо знакомым мне треклятым пупсом. Игрушечным лысым младенцем, старой игрушкой моей мамы, которая так давно, двадцатидвухлетней наивной дурочкой, купила этакую образину своему первенцу… то есть, по счастью, не мне.

Когда-то он стоил очень дорого, и мама рассказывала, что принесла его домой в красивой картонной коробке, перевязанной голубой ленточкой. В то время, пускай Советы шли к своему распаду, люди всё ещё жили, доставая редкие, заграничные, дорогие вещи, вот и она достала его. В коробке к пупсу шли соска, бутылочка и чепчик — совсем как для настоящего малыша, а также пинетки и два комплекта одежды: «на выход» и для сна. Со временем бесценные сокровища кукольного прошлого были утеряны и розданы маленькой хозяйкой по подружкам — а пупс остался. Одетый в мой старый вязаный детский комбинезончик, он прямо сейчас

был передо мной: вытянулся на полу из чёрной кляксы — в человечка, положившего резиновые ручки на линолеум. Со стороны он казался солдатом, доблестно ползущим под колючей проволокой.

В самом уголке левого глаза снова что-то снова мелькнуло, и я быстро посмотрела туда.

Он всегда велел мне смотреть туда, где страшно, и это было правильно. Иногда это может спасти тебе жизнь, особенно если спишь и не можешь проснуться.

Это была снова полка с куклами. Две из них по-прежнему смирно сидели на полке, но третья… третья была уже на краю комода, зазывно протягивая ко мне ладошки.

Ненавижу кукол!

Едва слышно, что-то стукнуло справа, и я обернулась на этот звук. В тишине только тикали серебряные часики, будто злобно посмеиваясь надо мной. Держать их всех в поле зрения — вот что было сложнее всего. И я поняла, что они хотят именно этого: моего внимания. Взгляда в упор только на них. И стоило мне отвернуться от пупса, как он ломано дёрнул ручкой, подтягиваясь на ней вперёд, ближе к моей кровати, и замер на мягком животе, набитом ватой, притворяясь неживым.

— Тварь! Я тебя заметила! — громко сказала я, и голос пружинисто отпрянул от стен и заглох в стылом неживом воздухе. — Видела, как ты шевелишься!

Теперь я была уверена в том, что стоит мне отвернуться, как он опять…

Вдруг что-то заставило меня быстро посмотреть на вторую куклу: шестое чувство ли или что-то другое — в такие моменты очень многое зависит от твоей внимательности и везения. Мне подарили её ещё очень давно, на один из первых дней рождений в моей жизни. Она была одета в клетчатое бордовое платье-шотландку и шляпку, украсившую волнистые локоны цветами. Такие ещё кладут на могилы, искусственные и вечно юные бутоны. Я присмотрелась к её лицу внимательнее. Только ли кажется, или ухмылка впрямь стала неприятной?

И как она оказалась на постели? На моей постели? На самом её краю? Это был главный вопрос. Она не поменяла позы и спокойно смотрела на меня, уже ступив на мою территорию, и я поняла, что скоро, если позволю этому продолжиться, случится нечто страшное.

Но что?

Что может произойти, когда она до меня доберётся?

Это главный вопрос любого кошмара, любого потустороннего физического воплощения твоих ужасов. Ты не знаешь, что с тобой могут сделать, но именно это незнание внушает страх ещё больший.

Страх — вот всё, что им нужно. Это как пропускной контрольный билет в мир кошмарных грёз, таких же настоящих, как эта комната, где мы сидим сейчас, и имеющих последствия.

Я беспокойно посмотрела на куклу-младенца. Лица его, опущенного к полу, было не видно, но он не успел замереть, так что я заметила, как он быстро сучит ручками-ножками, барахтаясь мягким телом, прежде, чем притворился простой куклой. Он был уже у самого края моей постели, возле длинного одеяла, спускающегося тяжёлыми складками до пола. Тогда я, пристально глядя уже на фарфоровую куклу, быстро вылезла из-под него, сбросила с себя как крысу, и с отвращением сжала плечи. Что мне оставалось? Я старалась держать в поле зрения сразу обеих кукол. Вот только это было невозможно, одна то и дело ускользала, стоило внимательнее смотреть на другую… в итоге, отвлекшись на куклу в платье, подкравшуюся ко мне ближе сантиметров на десять, я упустила из виду пупса.

Где он может быть? Забрался под кровать? Это было худшим из всех вариантов. Я обняла колени и сглотнула вязкую слюну, выжидая, что будет дальше. А потом, заметив движение справа, закричала.

Крик мой жалко погас в комнате, он был преисполнен ужаса, потому что младенец приоткрыл белёсые глаза покойника и, дружелюбно улыбаясь, посмотрел мне в лицо, наползая брюхом на кровать.

Сердце от страха больно стиснуло, губами я схватила стеклянного воздуха, и он больно вспорол мне горло. Там, на собственной кровати, я смотрела на этих кукол, проклятие всего моего детства, а в висках пульсировала жалкая мысль: я так и знала, однажды они до меня доберутся. Я помнила, как часами не могла заснуть, наблюдая за ними и подмечая любое подозрительное движение, любой звук в ночной тишине. Я помнила, как дрожь охватывала всякий раз, стоило всмотреться в их лживые лица. Как, едва сдерживая холодный страх и омерзение, я брала их в руки и быстро складывала в большом шкафу — одну на другую — и подолгу наблюдала, слыша, как они шуршат и возятся там, вдали от моих глаз.

Я знала, почему их стоило бояться. Знала всегда.

Вдруг что-то заворочалось на полу, под складками одеяла. Зашуршало и замерло. Что-то в комнате изменилось, но в этот раз я поняла — не для меня одной. Очень медленно резиновый младенец медленно повернул голову к источнику звука, неожиданно яркому в сложившейся, как мозаика, тишине. А затем из-под кровати резко вскинулась чёрная мускулистая рука.

Пятерня в мгновение ока сгребла одеяло и уволокла его прямо под кровать — вместе с пупсом, запутавшимся в складках; оно же опрокинуло вторую куклу на спину, так что она осталась лежать вверх лицом на простыне. Из-под кровати послышались странные звуки, напоминавшие немую возню. Пару раз она даже подпрыгнула подо мной.

В комнате стало оглушительно тихо. Время замерло. Замерли и часы на полке, погружая комнату в душный, сонный морок, а потом из-под кровати вылез, отряхиваясь, он: большой, чёрный, с алыми треугольниками восьми пылающих глаз в дымчатой тьме лица под капюшоном.

— Ну и ну… — выдохнула я, утерев потный лоб. — Как же ты меня напугал. Говорила, никогда не прячься под…

Внезапно что-то маленькое и юркое метнулось ко мне, и я вспомнила: та кукла!

Меня спасло лишь то, что я успела взглянуть… взглянуть на неё, прямо в страшно исказившееся, чёрное лицо, на котором застыла жуткая гримаса, полная злобы. Кукла остановилась сантиметрах в двух от меня, задрав голову вверх и глядя мне в лицо с кровожадным блеском в голубых глазах. Дрожа от испуга и не смея даже моргнуть, я едва выдохнула:

— …под кроватью.

Он тихонько хмыкнул и подошёл: я увидела по длинной, густой тени, лёгшей на куклу. Наверняка, сделал это своей обычной вальяжной походкой.

А затем, здорово размахнувшись, он хорошенько пнул куклу ногой, обутой в чёрный высокий ботинок — да так, что та со скоростью футбольного мяча комично улетела во тьму коридора.

Я посмотрела своему спасителю в лицо и спросила:

— А пораньше нельзя было?..

Он развёл руками. Мол, извини, подруга, пришёл и пришёл, скажи хоть за это спасибо.

— Спасибо, — буркнула я. — Пора уже выбираться отсюда, верно?

Он кивнул — верно, значит — и всё так же молча взял меня на руки, прижав к груди. Там, где рваная ткань его накидки расходилась, тёмно-серая кожа была обжигающе холодной.

— Они больше меня не тронут? — я кивнула на кукол.

Он молча покачал головой, и на лице его расползлась ещё более неприятная, чем обычно, улыбка. Перешагнув через край одеяла, торчащий из-под кровати, он направился в коридор, не собираясь оборачиваться. Но я смотрела ему за плечо и съёжилась от страха, когда оставшиеся на полке куклы одновременно повернули головы и посмотрели нам вслед.

— Знаешь, мне всегда казалось, что комната как-то побольше, чем сейчас, — заметила я и вздрогнула, когда он остановился и топнул ногой, опустив каблук ботинка на хрустнувшую голову пупса. Он всё же выполз вслед нам, собираясь вскарабкаться по его ноге и добраться до меня.

Он с наслаждением нажал ещё. Под каблуком резина треснула и расползлась по старому шву. Мы встретились с ним взглядами, и я понимающе широко улыбнулась, когда он вдавил кукольную голову в линолеум и перехватил меня поудобнее, покачав ребром ладони и отвечая на мой вопрос.

Мол, всё может быть.

— Здесь с пространством каждый раз неладно, — сказала я, и он согласно кивнул.

Мы нырнули в липкий мрак коридора, и комната исчезла, словно её и не было, а я погрузилась в обступившую темноту. Она липла к его плечам и рукам, как живая. Давила и теснила его. Но он шёл, словно ему это было нипочём, но накрыл мои голые ноги и обнажённые плечи полой своей куртки с бахромой по рукавам и спине, словно пытаясь спрятать меня от незримого злого присутствия.

Я внимательнее присмотрелась к этому месту и поняла, что против нас было длинное зеркало, накрытое тканью. С каждым шагом ткань эта была всё более различима. Мне казалось, даже меняла свой цвет на белый — и когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что мы шагаем по бесконечно длинному чужому коридору не моего дома.