Александра Огневич – Сноходец (страница 9)

Комната, похожая на мою — но не моя, другая, опасная и живая, как и всё в том проклятом мире.

Город за окном, куда не стоит выглядывать.

В том страшном месте чувствовалось странное сверхъестественное зло, древнее и молчаливое. Дети всегда хорошо чувствуют подобные вещи: я была таким ребёнком. И ложась ночью спать, всегда с опаской смотрела в окно, на дверь и на шифоньер, заучив как дважды два простую вещь: они появляются неожиданно, вместе с кошмарами, но приходят наяву.

Они открывают когтистыми длиннопалыми руками оконные створы и тяжёлые двери, они стоят на пороге и ждут, когда придёт их черёд шагнуть в эту комнату и поквитаться со мной.

Одна ночь сменяла другую. Раз за разом я не могла сомкнуть глаз, тревожно наблюдая за моими гостями.

От них всегда пахло по-особенному. Сыростью. Когда я уже выросла, узнала, что такой запах — мокрая земля после ливня — зовётся петрикор.

Тогда же я узнала, что в природе за запах этот отвечают бактерии-стрептомицеты: те, у которых есть мицелий, и выделяют они его, когда охотятся на членистоногих коллембол.

Всё в природе подчинено принципу единообразия, несмотря на огромное количество инвариантов. Всё создано кем-то и существует зачем-то. Нет такого хищника, на которого не нашлась бы своя жертва.

Тот же петрикор.

Учёные долго не знали, зачем бактерии источают его, пока не поняли — экспериментальным путём — что стрептомицетами питаются коллемболи, а после они же, перемещаясь в почве, распространяют споры.

Обычные биохимические процессы, протекающие в организме ради того, что подчиняет всё живое на Земле единой глобальной цели — выживанию.

А ещё петрикор — это аромат, который источает кровь богов. Так говорили в Древней Греции.

Странное совпадение, но я слышала тот запах всякий раз, как сбегала летом по сбитым гранитным ступеням своего подъезда, и там, у разбитых деревянных дверей, у каморки в подвал, в воздухе веяло землёй и дождём, озоном и грозой — как никогда сильно.

Так пахнет Красный мир.

Глава четвёртая. Шорох

Миша забарабанил пальцами по столу. Он уже совсем ничего не понимал.

Какой-то ад, петрикор, чужие миры, чокнутое детство жены, которая тоже начинала казаться чокнутой. И при чём тут тогда индейцы были, и Оклахома? Тоже неясно. Он крепко зажмурился и выпил ещё.

Соня смотрела на него, как на моль в шкафу. Как на что-то малозначимое. Говорила и думала: так и знала.

Она рассказывала всё это потому, что он сам попросил, а ещё потому, что у неё было свободное время до тех пор, пока местный сахем{?}[вождь] её не примет. Но Миша чего-то не понимал, даже когда опрокинул в себя текилы, и хуже того — как всегда, понимать не собирался.

— Так погоди, ты хочешь сказать, в детстве у тебя была шизофрения?

Соня раздражённо хмыкнула. Небрежно скомкав в руке салфетку, она дёрнула плечом.

Обиженно дёрнула.

— У этой шизофрении было своё имя, Миш, если уж так говорить.

— О Господи. — Покачал он головой и спрятал лицо в ладони. — Ты понимаешь, как всё это звучит?

— Я могу рассказать ещё, — невозмутимо сказала Соня. — Но дальше будет хуже.

— Насколько хуже? — он устало опустил руки и вздохнул. — Я, если честно, даже не знаю, что и думать. Мы прилетели к чёрту на рога, чтобы потакать твоим детским ненормальным воспоминаниям? Было бы легче нанять психолога.

— Он не поможет. И никто бы помочь не смог. Только, может быть, здесь, и то я сомневаюсь.

«Тогда наймём психиатра» — мрачно подумал Миша, но не стал говорить вслух. Соня усмехнулась:

— Ты мне не веришь.

— Да брось.

— Нет-нет, я вижу, что не веришь. Ты считаешь, я сошла с ума в далёком детстве. А потом родители оплатили мне лечение, вправили мозги, которые съехали набекрень, и вот спустя десяток лет у меня случилось обострение. Верно?

«Она мысли читать умеет» — решил Миша, но вслух выдал другое:

— Я так не говорил.

— Но ты так думал. — У неё на губах расцвела нехорошая улыбка, какой он прежде не видел. Он даже не мог толком объяснить, кто так улыбается — никто на его памяти, но это навевало какие-то странные подавленные воспоминания о том, чего боишься в детстве по ночам. — Поверь, в моей жизни были скептики, и все они сейчас…

«…слегли в могилу» — она не могла так сказать, но в конце концов, должны же и у неё быть какие-то секреты от мужа? Миша прищурился.

Кажется, вот сейчас он что-то впервые почувствовал, недоброе такое, как тухлый душок из-под двери квартиры, где кто-то на днях умер и дожидается, когда его найдут, и спросил:

— Сейчас они — что?..

Соня промолчала. Если он умный, сделает выводы, а нет — она не сможет ничем помочь. Никогда никому не могла.

Миша отставил пустую стопку в сторону, педантично подвинул её костяшками пальцев в центр салфетки и уточнил:

— Но я всё равно не понимаю. Ты говоришь, что была там не одна. Так кто же с тобой был?

— Друг.

У неё не было ни секунды сомнений в этой формулировке. Он был друг и больше, чем друг. Всегда. Миша приподнял бровь.

— Мне стоит ревновать к этому другу? — и улыбнулся.

Соня почувствовала что-то странное. Гнев, который поднялся в ней, как по щелчку. Непонятная злость на мужа, желание встать и уйти, бросить это к чёрту. Он издевался над ним? Над тем, над чем шутить смертельно опасно? Или просто не мог оценить реальных масштабов всей задницы, в которую они угодили?

«Стоит» — хотела сказать она, но произнесла другое:

— Это такой друг, который со мной не сможет быть никогда. Здесь.

— Здесь — это…

— В этом мире.

Он кивнул и взъерошил чёрные волосы на затылке. Хотел было сказать: ладно, поговорили, пооткровенничали — и хватит. Но Соню вдруг прорвало. Он наступил ей на больную мозоль. Он всколыхнул в ней что-то, и она бездумно, но страстно спросила:

— Хочешь, расскажу тебе, кто он?

Миша пожал плечами и сделал знак официантке, чтоб принесла ещё выпивки. Раньше жена сказала бы — «тебе не кажется, что на сегодня хватит?», но это был явно не тот случай. Она промолчала. Только внимательно проследила за тем, чтобы текила у Миши в принципе была, и лишь после начала.

***

Прошло десять лет, а я его помню, будто видела только вчера. Мне иногда кажется, люди на улице выглядят более нереальными, чем он. Если бы ты спросил меня, смогу ли я описать до малейшей морщинки твоё лицо, я бы засомневалась, но с ним такого нет.

У Шороха — тело гранитного цвета. У Шороха — восемь алых глаз, четыре по правой стороне лица и четыре по левой, но второй верхний глаз слева вечно прищурен. Он носит капюшон и никогда его не снимает. Лицо его кажется бесплотным чёрным облаком, облёкшимся в скулы, и губы, и надбровные дуги: оно похоже на то, как человек прячется в полутьме, и ты едва можешь различить его черты, но чувствуешь объём, плоть и кости там, в зыбкой мгле. И если вглядеться в самое сердце этой мглы под рваным краем капюшона, можно увидеть, что он выглядит всегда насмешливым. Или всегда удивлённым — что странно для того, кто живёт в Красном мире так долго, как он.

Он всегда улыбается, хотя это нельзя назвать дружелюбной улыбкой. Скорее — оскалом. В его длинной пасти много острых неровных зубов, смыкающихся друг с другом плотным частоколом, пёстрых от разнообразия бело-жёлтых оттенков. Иногда от него пахнет талой водой, иногда — разрядом молнии. Каждый раз по-разному.

На теле у него — шестнадцать пар алых глаз. Они рубиново горят в тонких складках незакрывающихся век, и где-то там алые склеры топят огненно-оранжевые зрачки.

У Шороха надёжные сильные руки, со сбитыми до багровых ссадин костяшками. Длинные крепкие мышцы плавно перекатываются под плотной тёмно-серой кожей, показываются в прорехи драной накидки: неясно, чем она была когда-то — плащом? Пончо? Жилетом? Курткой? На груди лоскутов особенно много, истлевшая и выцветшая ткань когда-то была чёрной; теперь она бурая. Кожаные штаны истёрлись на ногах, истончились. Со временем они оборвались, стали короткими: едва опускались лохмотьями на тяжёлые высокие ботинки, которые плотно обхватывают узкие щиколотки. Поверх он носит тяжёлую куртку с грубо нашитой бахромой по спине и рукавам. И при каждом его движении бахрома пляшет вместе с ним.

Шорох ходит бесшумно. У него походка хищника и паучий взгляд. И он никогда ничего не говорит.

Долгое время он был в моих снах незванным и нежеланным гостем, и я предпочитала делать вид, что не вижу, не слышу, не замечаю его. Я думала, если игнорировать его, однажды он уйдёт или растает, обделённый моим вниманием, как любой прежний кошмар. Но он не сдавался. Наблюдал за мной из чёрных закутков затхлых квартир немигающими алыми глазами. Ходил длинной тенью по пятам. Я росла, он подходил всё ближе. И чем чаще мы виделись, тем сильнее сперва я его боялась. Немного позже я поняла, что он был странным безразличным хищником, который разрешал бродить по своим угодьям. И прошло достаточно времени прежде, чем я поняла: всё в моих кошмарах боится его.

Слышал такую фразу: враг моего врага — мой друг?

Вот так и он стал моим другом. Это не случается враз. Только постепенно. На долгие годы я забыла о страшных снах, и они перестали мучить меня — благодаря ему. Жизнь вошла в привычное русло. Я росла, становилась старше, но одно было неизменным: он был всегда рядом, даже в ночь, когда случилось что-то особенно плохое — то, что в итоге привело нас сюда, в Оклахому. Так далеко от дома.