Александра Огневич – Сноходец (страница 10)
***
В ночь, когда всё началось, мне снился кошмар. Мы прятались в большом зале заброшенного с советских времён Дворца культуры: в нашем городе тоже был такой, стоял на раздолбленной временем площади, окружённый толстыми лапами старых высоких елей, с окнами, заколоченными досками, и унылой ярмаркой тканей из Индии на первом этаже, среди мраморных колонн.
Ту ночь я помню очень хорошо. В зале было мрачно и пусто. Длинные багровые занавеси из тяжёлого пыльного бархата были от самого верха разорваны, будто о них точила когти гигантская кошка. В коридорах за тяжёлыми двойными дверьми стояла тишина. Тёмные и длинные, как узкая глотка, они туго вились по нутру всего здания в четыре этажа, сплетаясь в лабиринты.
— Ты слышишь, как здесь тихо? — я поёжилась. — От этого очень не по себе. Хоть бы какой-нибудь звук…
Он скептично поглядел на меня и приложил указательный палец к пасти.
«Тихо».
Всегда он так! Надувшись, я скрестила руки на груди и поплелась за ним, думая, почему мне приснилось именно это место, хотя для снов вопрос «почему» всегда странный.
Впоследствии я научилась задавать правильные вопросы, и правильнее в этом случае было бы спросить — зачем.
Мы подошли к окнам. Шорох остановил меня рукой, когда я хотела выглянуть наружу, и тихонько отодвинул рукой штору. В прорехи багровело небо Красного мира.
— Знаешь, в китайских городских легендах есть одна о потустороннем мире, куда можно попасть во снах или с помощью различных жутких ритуалов. — Я помолчала и неловко добавила. — Как думаешь, они говорят о Красном мире? Или о каком-то другом?
Он не дал знать, что думает на этот счёт. Прижавшись плечом к стене, изрытой трещинами, осторожно изучал обстановку снаружи.
— Хотя, что такое название… только слово. Есть одна наука — ономатология, она изучает все собственные имена. Мы считаем, что без имён никак. Тебе ли не знать. Пока не назвала Шорохом, откликался на «эй, ты».
Он прикрыл глаза.
«Да-да, конечно» — словно процедил он, безразлично махнув рукой.
— Отнесись к этому серьёзно. Философы говорят, назови любую вещь, дай ей имя, и она станет этим. — Рассудительно продолжила я. — Положим, вот стул…
Внезапно Шорох метнулся вбок и накрыл мне губы ладонью, крепко сжав в объятиях. Большая рука легла мне под грудь, предплечья закаменели. Он вжался спиной в стену с осыпающейся бежевой краской
когда-то бежевой: теперь покрытой червоточинами и коричневой засохшей кровью широкими мазками и брызгами, будто здесь поработал мясник на скотобойне
и прижал меня к себе. Сделай так обычный человек, и я лопатками ощутила бы биение сердца. Но в этой груди было пусто. Всё живое на земле дышит, у всего живого стучит сердце. Но у Шороха…
… он отступил по стене глубже в полутьму зала, и мы покосились на гигантскую тень, упавшую на вытертый паркетный пол ёлочкой…
… у Шороха — нет.
Что-то огромное посмотрело на нас оттуда, из окна. Оно всё время было по ту сторону стекла, за стеной дома, как монструозное морское чудище, всплывшее из глубин подводного царства к жалкому крохотному батискафу.
Смотри. Любуйся. Оно уже здесь. Оно тебя видит.
Шорох отступал дальше, не отрывая глаз от окна. Тихо скрипнули старые деревянные рамы. Взвизгнули тугие шпингалеты. Что-то неожиданно мягко, очень деликатно для таких габаритов надавило на окно снаружи.
А если оно проникнет сюда?
В воздухе запахло озоном и аммиаком, будто прошёл сильный дождь, пролившийся на набрякший почернелый асфальт. Шорох всё ещё держал руку у моего рта, и я овевала его ладонь слабым испуганным дыханием. Мы оба застыли.
То, что было снаружи, надавило сильнее. Стёкла задрожали и зазвенели, а потом шпингалеты отстрелили в стороны и разлетелись как металлические пули, грохнув по полу.
— О мой Бог, — шепнула я одними губами в серую кожу.
Что-то медленно надвигалось на нас.
Сначала — огромный палец с когтем, острым, как пика: он скрипнул по полу, оставив на паркете глубокую царапину. Меня передёрнуло. Аммиаком запахло сильнее, когда колоссальных размеров рука колыхнула тяжёлые рваные занавеси, поднимая в воздух тучу пыли. В носу защекотало.
Рука гигантской твари бесшумно вползла в зал, похожая
на щупальце глубоководного кальмара. Воздух стал густым, душным и вязким, как кисель. В ушах появился противный тонкий звон: это тишина достигла абсолютного пика. Можно подумать, звенело, только когда я испытывала страх, но это было не так. Мерзкий вертлявый колокольчик в костлявых пальцах потусторонней тьмы — он никуда не исчезал, это я привыкала к нему. Он назывался тиннитус: так однажды я прочла где-то в газетной заметке, пока ждала в дождь автобус, прячась под стеклянной крышей автобусной остановки.
Там тоже пахло дождём. Было лето: в газоне из-под земли наружу вылезли дождевые черви. Я скользила глазами по чёрным печатным буквам. Они плясали мушками в грязном окошке, за которым сидела безразличная толстая продавщица.
Учёные из допотопной газеты объясняли мне с дешёвых страниц, пахнущих краской, что тиннитус «представляет собой восприятие звуковых сигналов при отсутствии внешних акустических стимулов». Что есть объективное и субъективное объяснение: из первого — миоклонус мышц уха, спазм иными словами. Ухо вещает само себе, потому что у стременной мышцы, которая напрягает барабанную перепонку, появляется слышимый шум.
А во втором случае звон в ушах — это только следствие реакции мозга на поражение слуховой улитки.
В ушах звенело так, словно мне раздавили черепную коробку и вещали прямо в мозг. От этого звука ты цепенеешь и не можешь даже пошевелиться. От него тонкие волоски на руках и бёдрах встают дыбом, как у животного. И в тебе просыпается нечеловеческий страх, который побуждает либо замирать
как замирают олени в свете фар, и их сбивают и под колёсами прокручивают в мясные туши
либо бежать что есть сил в онемевших ногах.
Когда рука вползла в зал, звон усилился, страх накрыл меня густой пеленой. Шорох отступал всё дальше, в темноту. Мне в бедро больно упиралась рукоять его пистолета: он крепко засел в кожаной кобуре.
Огромные пальцы перебрали воздух, по-паучьи пробежались по доскам. А потом ладонь раскрылась, и малиновый тусклый свет брызнул с неё: это тварь обнажила выпуклый влажный глаз в самом её центре, обрамлённый чёрными длинными ресницами.
Шорох попятился быстрее.
Прятаться здесь было негде — разве что присесть за рядом низких колченогих стульев. Он так и сделал, нырнув за них и запахнув меня рваной накидкой: самое надёжное, мать его, укрытие!
Я затаила дыхание. За пределами этой накидки, за ненадёжной рваной стеной, несомненно, обладающей явными экзорцистическими свойствами, что-то происходило.
Глаз зашевелился в ладони.
Огромный — размером с мою голову, а может и больше — он обвёл зал узким чёрным зрачком, похожим на ониксовый шар. Как сканер, столб малинового цвета заскользил по полу и сцене с деревянными ступенями. Пока он смотрел в другую сторону, не туда, где притаились мы, Шорох, скрюченный за стульями — места ему тут было явно мало — заозирался.
Выбежать вон за двойные двери или спрятаться получше здесь?
Зрачок-точка замер в центре влажной склеры, утопленной в гигантскую алую ладонь с сеткой чёрных сосудов. На миг застыв, он посмотрел в сторону сцены — и тогда Шорох распрямился, схватил меня за запястье и потащил за собой.
О нет!
По коже мороз: а ну как эта тварь нас заметит?! Я даже не хотела думать, что будет тогда! Охватил не просто страх: панический ужас, когда сознание превращается в кашу — и я, чертыхаясь про себя и ругая Шороха последними словами, нырнула вместе с ним за бархатную портьеру, которая обрамляла двойные двери в зал.
Там было пыльно и тесно. Портьера отступала от стены, что позволяло спрятаться за ней, но всё равно малейшее движение выдало бы нас. Стараясь сдержаться, чтобы не чихнуть, я ткнула Шороха в грудь пальцем и одними губами шепнула, вытаращившись на него:
— Какого чёрта ты творишь?! А если бы оно нас увидело?!
Он прижался лопатками к стене, вытянувшись по струнке вдоль неё, и молча посмотрел на меня всеми своими многочисленными глазами. Взгляд был убийственно холодным.
— Не надо намекать, что нам пришлось это сделать, — проворчала я.
Шорох отвернулся и тихонько отодвинул край портьеры, щурясь: там, в разорённом зале, как змея в распотрошённом птичьем гнезде, огромная рука почти деликатно заглянула за кулисы в поисках кого-то живого.
Я потеснила Шороха, прижавшись к нему плечом: он хмыкнул, но чуть подвинулся. Мой взгляд упал на распахнутое окно — рука занимала его целиком, от предплечья до кисти и ладони, шарящей за кулисами, а всё остальное было там, снаружи, и терялось в багровом тумане Красного мира.
Каких же оно размеров?
Я представила, как неимоверно тяжёлое тело разрезает собой пурпурное небо. Сложно представить, как оно выглядит: я уже знала, что твари в Красном мире не всегда похожи на людей — возможно, только какими-то своими частями. А какое тогда у него лицо?
Шорох ткнул меня пальцем в рёбра, и я возмущённо обернулась к нему.
С широкой невинной улыбкой он воззрился на меня. Почудилось, что в его прищуре притаился смех.
— Я тебя укушу, если сделаешь так ещё!
Мы шутим. Я шепчу почти беззвучно. Звуки гаснут в воздухе, как обронённые камни, но твари чутки даже к такому. Шорох, к счастью, умеет читать по губам. Он нем и бесшумен, а потому живёт так долго в Красном мире. Я спрашивала у него, что он помнит до него. И оказалось, ничего.