Александра Огневич – Сноходец (страница 6)

В конце концов, кто здесь им помешает? В родном городе, в нормальной жизни, оставшейся позади, у них не было времени и желания обмолвиться даже словом по поводу всего творящегося дерьма, и там Миша не хотел слушать. А вот здесь сам просил об этом. Так что кто её остановит? Старички, решившие насладиться ужином? Официантка? Бармен, небрежно протирающий пыльной тряпкой стаканы?

Кто?

Соня опустила глаза и небрежно сказала:

— Я могу всё рассказать, но для этого тебе надо будет вспомнить, что случилось одиннадцать лет назад.

Она замолчала. За столом воцарилась пауза. В воздухе продолжала играть тихая лёгкая кантри-музыка, до них доносилось металлическое звяканье вилок и ножей о тарелки. Миша несколько раз непонимающе моргнул.

— Один… — начал он и запнулся. — Сонь, ты сдурела? Давай ещё Меловой период вспомним.

— Если надо будет.

Она смяла салфетку в кулаке. Смелости пришлось набраться, потому что снова воскрешать всё это в памяти было не по себе. И потому что небо рыдало навзрыд, и было страшно до мурашек, и не хотелось снова погружаться во всё, что произошло, хотя она знала: это неизбежно. Соня так и не смогла признаться себе, чего боялась больше: правды? Или того, что она принимала много лет за правду?

— Если ты помнишь, я с прошлого марта очень плохо спала, — медленно начала она.

Миша недоумевающе вскинул брови.

— И?

Она закатила глаза.

— Что — и? — Соня раздражённо взяла из стеклянного стакана хлебную палочку и сломала её пополам, избегая смотреть на мужа. — Я плохо спала, потому мне прописали нитразепам. Потом я перешла на золпидем. Мидазолам был похуже всего этого… к тому же, к таблеткам быстро привыкаешь и они теряют свою эффективность. А спать без них я не могла — опасно.

— В каком смысле — опасно? — не понял Миша и подался грудью вперёд, на стол. — Ты лунатничала или что?

— Скорее, ходила во сне, — уклончиво ответила Соня и на миг замолчала, чтобы продолжить. Тихим, переменившимся, почти чужим голосом. — Но только в те места, где живым быть не положено.

Глава третья. Красный мир

Не помню точно, когда всё это снова началось. Но помню, что почти все эти годы в кошмарах я никогда не была одна. Представь, каково это — день за днём жить в страхе перед тем, что тебя ожидает, едва сомкнёшь глаза? Там новый непонятный мир, устроенный по своим правилам. И поверь. Всё, что ты о нём слышал и предполагал, всё, что тебе о нём говорили, было только тысячной процента от правды.

Я проснулась с тяжёлым, кислым привкусом на языке, в своей старой комнате, в квартире родителей, на низенькой кровати, некогда переделанной мной же в оную из старенького поднадоевшего дивана, обшитого тканью в цветочек. У нас в доме было не туго с деньгами, но их хватало только на нужные вещи. Сам знаешь, в такое время обычно не до кроватей.

Стояла глубокая тихая ночь. Такая, что мрак поглотил и стены, и пол, и потолок, и превратил всю комнату в сплошной чёрный кокон, а меня в нём — в куколку. В неродившуюся бабочку в ловушке паука.

Сколько я ни смотрела широко раскрытыми глазами по сторонам, столько не могла привыкнуть к темноте. Но даже не видя страшных вещей, я знала, что они здесь были — те, что пугали меня всё детство: мрачные углы комнаты с возвышающимися книжными шкафами по обе стороны огромного сталинского окна. Длинное зеркало у входа на стене, в отражении которого виден коридор и оборванный кусок входной двери. Похожее на портал в другой мир чёрное окно, в которое смотрели тучи, не освещаемые бледной луной.

Повсюду был мрак, и только в одном месте на стене кое-как различались светлые кляксы. Я упорно игнорировала их, старалась не смотреть, отворачивалась — но всё равно глаза туда и косились, потому что все мы рано или поздно, но смотрим туда, где страшно.

И в конечном счёте, боясь даже пошевелиться в густом вакууме душной спальни, я повозилась под одеялом и посмотрела прямо туда — на высоко подвешенную коричневую полку. Туда родители помещали всё красивое, но никому не нужное. На ней стояли небольшие серебряные часики, подарок родственницы из Томска; деревянная статуэтка слона, поднявшего хобот вверх — его кто-то привёз из Таиланда; и, конечно, там же в ряд сидели куклы. Номинально — мои, потому что я в семье была младшей и мне они перешли «по наследству», хотя мне вот ни к чёрту такое наследство не сдалось. А по факту это были куклы матери и старшей сестры.

С игрушками в доме было всё в порядке, с детства я в них не знала нужды. Любила играться с лошадками, плюшевыми зверьми, пластиковой и ну-прям-как-настоящей-едой. Но вот кукол по неясным причинам не то что терпеть не могла… Дико боялась с самого детства! Только когда выросла, узнала, как это называется по-научному — педиофобия. Читала, что прежде люди боялись кукол, потому что те были совершенно как живые люди, как настоящие дети. Они говорили, могли двигаться с помощью механики. Говорящие куклы есть и сейчас, да что там — теперь можно купить себе не просто игрушку, «мамкающую» каждый раз, как её опрокидывают навзничь, а такую, чтоб отвечала почти осмысленно.

Я могла бы написать целую диссертацию о том, почему куклы такие жуткие, и тогда тоже не могла смотреть в их мёртвые лица, пугающе застывшие в темноте, которая, словно нарочно, рассеивалась вокруг них. Стеклянные глаза холодно сверлили стену у меня над головой и казались удивительно живыми. И я подумала: а ну как сейчас они повернут нарисованные зрачки прямо на меня? Что будет дальше? Я инстинктивно поджала ноги ближе к груди и огляделась, стараясь делать это быстро — и не выпускать из поля зрения трёх кукол в нарядных платьицах, сидящих на полке. Почему-то тогда мне почудилось, что отворачиваться от них нельзя, ведь это кошмар — мой кошмар — и всё здесь работает не так, как принято в обычной жизни.

Я мельком посмотрела в окно, удивившись тому, как быстро сменился вид за стеклом. Там, в его мутных разводах, за двойными деревянными рамами застыло густое и вязкое, словно желе, красное небо, в мареве которого болезненным нарывом светилась тускло-багровая большая луна, полная, похожая на глаз с воспалёнными нервами, вынутый из глазницы. Из коридора послышался шорох. Я быстро повернулась туда и с беспокойством увидела блуждающий по потолку и полу красный свет, бросающий на стены неверные тени. Они были похожи на призрачные подводные блики от солнца, как если бы оно осветило сквозь призму воды дно.

Как глубоко я погрузилась в кошмар?

Прошла гнетущая минута. Затем другая. Мне показалось, что время замедлилось, и даже красные тени перестали шевелиться. Только моё сердце издевательски громко трепетало в вязкой тишине, оповещая всё, что было здесь кроме меня: рядом с вами — живой человек. Это было предчувствие затаившейся беды. Уверена, я хорошо знаю, каково бывает оленям, на которых охотится стая волков. Они наверняка точно так же шкурой ощущают безжалостные, голодные взгляды на себе прежде, чем их нагонят и разорвут на части. Несколько мгновений неминуемого ужаса — а потом смирение с самым страшным, что только возможно увидеть.

Я повернулась к полке и застыла, чувствуя, как страх липкой жижей пробирается по позвоночнику и прокатывается по всему телу волнами, становясь всё сильнее. Я глазам своим не верила!

Кукольные фарфоровые и целлулоидные лица теперь были повёрнуты прямо к моей кровати. Они пристально смотрели на меня, не меняя выражений на неживых лицах. Никто и ничто не могло меня спрятать от этих взглядов, и здесь, под одеялом, я была в самом центре комнаты — заметная со всех сторон.

Голубые неподвижные глаза недобро смотрели прямо мне в лицо. Конечности охватили холод и оцепенение, и я насилу, почти превознемогая себя, сжала в кулаках одеяло, комкая его.

Внезапно кто-то тихо заворочался в стенном шкафу, отчего я испуганно перевела на него взгляд. Кто мог туда забраться, я не пыталась вообразить — всё бесполезно, если ты здесь, в своём сне, и хорошо знаешь это. В зеркальной темной поверхности отразилось, как дверца медленно и абсолютно бесшумно открылась, и оттуда, помедлив секунды две, что-то мягко выпало на линолеум. Небольшой предмет… тёмный бугорок размером с двухлетнего ребёнка, даже меньше.

Я невольно всмотрелась в это пристальнее. Мне вдруг почудилось, лишь на какую-то долю секунды… что это нечто внезапно пошевелилось, и тут же что-то сбоку, на периферии зрения, мелькнуло широкой тёмной полосой. Я резко перевела взгляд на полку и оцепенела, покрывшись мурашками.

Помню как сейчас липкий ужас, от которого меня охватила паника:

— Проклятье…

Волосы на затылке зашевелились, когда я увидела, что на полке кукол осталось только две.

Но куда делась третья? Где она?

Я быстро обвела комнату взглядом. Тьма была густой и непроглядной, но всё же разглядеть куклу на комоде мне удалось. Она сидела там, сложив капризным бантиком розовые губки, и пугающе безразлично глядела на меня, склонив шарнирную голову набок. Ручки, прежде опущенные вдоль мягкого туловища, теперь были ровными белыми фарфоровыми линиями протянуты ко мне.

Я была здесь одна — в своей комнате и в своём кошмаре — и знала, что не могу позвать на помощь, потому что меня никто не услышит. Тьма вокруг казалась живой и опасной. Она тоже была ещё одним участником этого сна, и наблюдала за мной, делая своей пленницей и заставляя задумываться: что ещё жуткого ждёт там, в трёх шагах от тебя, за поворотом комнаты? Вдруг скрип старой половицы, застланной потёртым временем линолеумом, заставил меня резко взглянуть вниз, и я невольно вжалась спиной в стену и приподнялась на кровати, стараясь отодвинуться всё дальше от края.