Александра Огневич – Пугало исчезает в полночь (страница 2)

Почему так?

Он не знал, с чего это началось. Но помнил тот знойный полдень, такой же, как сейчас, когда она, держа юбки так высоко, что были видны края панталон, добежала до матери и, рыдая, упала в её объятия. С ней была Джемма Миллер, её лучшая подруга, одногодка. Она крепко обняла Эбби за спину и начала что-то сбивчиво говорить миссис Мейсон. Чак играл во дворе с колесом от старой телеги. Смысл игры был в том, чтобы катать деревянный обод палкой, и тот не упал.

Когда Чак услышал со двора завывания, он подбежал было к сестре и матери, но его очень грубо отослали прочь. Он сказал «не больно-то и хотелось». Это было, в общем-то, чистой правдой.

В тот день Эбби ушла к себе в спальню и больше оттуда не выходила, кроме одного раза, когда отец запряг Незабудку, посадил в повозку дочь — бледную и в шляпке, туго повязанной лентами под подбородком, и уехал с ней куда-то.

Вернулись они спустя четыре часа. Эбби убежала в свою комнату, отец сперва крепко выпил. Затем Чака отправили во двор, но в открытые кухонные окна он слышал крики. Чак вздохнул тогда. В последнее время родители очень много ссорились.

Тогда он не придал этому значения, но сейчас подумал — может, ссора была особенной? Не просто из-за пьянки или плохого урожая? Хотя про подсолнухи он как раз хорошенько помнил, ведь отец сказал:

— Хочу повыжечь всё это, чтоб глаза не видели. Повыжечь и уехать отсюда куда-нибудь…

Эти его слова вдруг шепнули прямо в уши, и Чак съёжился и пошёл быстрее, посмотрев по сторонам. Там было только поле, справа и слева. И больше ничего.

Стройные ряды уходили вдаль. Сбоку иногда выступали нахоженные дорожки. Подсолнухи время от времени как живые поскрипывали толстыми листьями и тяжёлыми головами. И Чак вдруг подумал, что, может быть, кто-то ходит, как он, здесь, по полю. В этот самый полуденный час.

Полдень — это полночь наоборот, вспомнил он, как говорили некоторые их красные работники.

Ему стало не по себе.

Но вдали показалась крыша дома и сарая Миллеров, где-то там, за гребешками подсолнуховых волн. Чак заторопился туда, ускорив шаг и стиснув на плече узел.

В чём дело, он не понимал, ведь он сто и тысячу раз бегал по полю, и прятался на нём с соседскими мальчишками, и набирал семечки, и сидел на земле среди стеблей с хлебом, вымоченным водой и обваленным в сахаре, чавкая от души, как за столом дома не разрешалось.

А тут взял такой озноб, что хотелось обнять себя за плечи — в полуденный-то зной, хотя пятью минутами назад Чак изнывал от жары и жажды.

Сбоку, слева, вдоль дорожки, кто-то мелькнул. Чак прищурился и пошёл быстрее, но взял вправо. Его пробрал холодок. Кто это здесь, бродит среди подсолнухов?

Он обошёл это так осторожно, как мыши обходят мышеловку, чуя в ней сыр и понимая, что это ловушка. Присмотрелся получше.

Это было просто пугало. Обычное полевое пугало. Распятое на крепко сколоченном кресте, в широкополой грязной шляпе и таком же свободном, но почти ещё целом тёмно-коричневом плаще, в ворохе каких-то тряпок под ним, в холщовых штанах, оно тяжело свисало, крепко привязанное к крестовине за верёвки. Ветер легонько колыхал щербатые полы его одежды. Лицо, покрытое холщовой тканью, было всё спрятано в тени от шляпы.

Это было совсем новое пугало, хотя выглядело оно уже потрёпанным, грязным и пыльным. В росте длинное и нескладное, а не пухлое и неуклюжее, как предыдущее, которое Чак делал ещё вместе с Дэвидом, оно ломаной фигурой застыло посреди поля, отбрасывая на землю длинную тень.

Чак остановился и задумчиво почесал вихрастый затылок.

Пугало было жутким не только для ворон, и он сразу, прямо моментально, возненавидел его той горячей мальчишеской нелюбовью, которая либо есть, либо нет — как по щелчку. Склонив на плечо голову, он хорошенько рассмотрел его и бросил:

— Тюфяк гнилой.

За то, что напугался его тени и напугался поля.

Сняв с плеча узел и помахивая им в руке, Чак прошёл мимо, однако остановился, заметив в высоком ряду подсолнухов камушек. Его можно было запустить в пугало, как пульку, и отомстить за то, что напугало и обидело. Повеселев и глянув на безмолвное чудовище ещё раз, Чак бросился к краю поля.

Он присел на корточки и взял камушек. Рядом был ещё один, и он потянулся за ним. Длинная чёрная тень за его спиной качнулась в полном безветрии, словно шевельнулась. Плеснул в воздухе его плащ. Скрипнули верёвки, сдерживавшие руки. И тень снова застыла на кресте.

Чак быстро обернулся. Он что-то услышал в шепчущей тишине.

Плотно сжав губы, он оставил узелок на земле и выпрямился, чтобы метнуть камни. Среди других мальчишек он считался метким стрелком. Не было никаких проблем с тем, чтобы выпустить снаряд из рогатки по бегущей кошке или сидящей на ветке птице.

Что там!

Чак однажды пульнул в голубя, и тот, раненый острым камешком в грудь, упал в крови на землю. Тогда Эвери Нокс, сынок священника, плаксиво сказал, что больше не будет дружить с ребятами, потому что голубь — Божья птица. Но мальчишки обступили птицу с сакральным страхом от столкновения со смертью, любопытством, жалостью и — у Чака — гордостью за то, что убил, убил сам и всем распорядился. Эвери Нокса никто не слушал. Он наябедничал отцу о проделке Чака, и ему, и всем остальным мальчикам в церковной школе исполосовали линейкой ладони. Но это того стоило.

Это и сейчас стоило того чувства, да. Высунув кончик языка и прищурив правый глаз, Чак взвесил в руке камушек, далеко завёл назад руку и метнул его в тёмный силуэт. От него до пугала было шагов двадцать. Камушек пролетел за пару секунд и щёлкнул по шляпе.

— Прямое попадание! — зычно воскликнул Чак и прыгнул на месте.

Он поискал глазами ещё по земле, нет ли кругом камней. Сосредоточенный на своём деле, он снова не заметил, как криво дёрнулось у пугала плечо.

Когда он отыскал ещё один маленький остренький камень и распрямился, всё было в порядке. Пугало издевательски безмолвно стояло на своём кресте, возвышаясь над полем, как жуткий страж этих земель.

Чак кинул камень снова. В этот раз он попал по палке прямо над шляпой и цыкнул языком. Затем хорошенько прицелился ещё раз.

Стоял жаркий, липкий полдень. В небе было настоящее пекло. Рубашка у Чака вся прикипела к потной спине. В его коротких бриджах уже почти торчали наружу голые грязные коленки. Чак широко улыбался, и улыбка погасла не сразу, даже когда пугало медленно повернуло на него свою холщовую голову с глазницами и ртом, рвано зашитым длинными стежками.

Оно подняло подбородок и взглянуло из-под шляпы на мальчика.

Чак подумал, что плывёт в душной мгле. Так яркий свет померк вокруг него.

А затем откуда-то из-под тряпья пугало издало зловещий стон.

Камень просто так выпал у Чака из руки. Он забыл, что хотел пульнуть его. Он забыл, что Чарльз — самый меткий стрелок среди всех друзей. Он хотел к маме.

Пугало изогнулось на своём кресте. Рванулось вперёд. Не будь оно привязано…

Было страшно даже думать, что тогда. Чак безмолвно попятился. У него дрожали руки и он был бледен.

Он забыл про узел, оставленный в подсолнухах, и когда пугало дёрнулось снова, развернулся и побежал прочь, к крыше дома ов, торчащей за цветами. К отцу, от которого пахло горьким алкоголем. К людям, к каштану, к понятному и привычному, от того, что, кажется, преследовало его в поле, бежало за ним, шуршало стеблями.

Чак ломанулся с дорожки прямо в цветы. Он надрывно сипел от слёз и ужаса, и сердце колотилось так, что, кажется, пульсировало в горле.

Оно живое. Пугало живое!

Оно. Двигалось. На его. Глазах.

Глава первая. В доме в Теннесси

Салли оставила в коридоре на полу свой рюкзак и прошла следом за дедушкой.

— А разуваться вы дома не приучены, юная леди? — уточнил он с усмешкой и сощурился.

Глаза у него были всё ещё яркие, голубые — на сухой загорелой коже, смуглой и исчерченной морщинами, и всё в нём было похоже на землю и небо, на мир вокруг, на весь Теннесси. Дедушка прожил здесь уже семьдесят два года и был всё ещё крепок, как старый грецкий орех, растущий на самом краю его участка, возле золотого моря.

Золотое море — это поле с подсолнухами, простирающееся во все стороны, куда ни брось взгляд.

Салли на его замечание смутилась и быстренько сняла кроссовки. Новые белые «найки», которые она купила прямо перед поездкой, примостила возле рюкзака и прошла в гостиную.

Дом был большим, старым, в два этажа. Массивная деревянная лестница вела наверх; напольные часы, отбивающие время глубоким звоном, были наполированы до блеска. Бабушка часто говорила ещё маленькой Салли, что это старинные часы, доставшиеся от прабабки. Настоящая семейная реликвия. Салли хмыкнула, глядя на них: часы всё ещё были живее всех живых и на старинные мало походили. Может, старики купили их где-нибудь на деревенской толкучке и пудрят ей мозги?

С кухни доносились аппетитные запахи. Бабушка наверняка, как и каждый раз к её приезду, варила кукурузные початки и запекала индейку. Вспомнив её знаменитый пирог с почками, Салли с удовольствием потёрла руки и встала в дверях.

— Ба, я приехала!

Бабушка Мередит действительно стояла у духовки, помогая себе полосатой прихваткой, чтобы вытащить противень с индейкой, пышущей душистым жаром.

— Ты уже здесь! — она с растерянной улыбкой посмотрела на внучку и аккуратно поставила горячий противень на полотенце. — Мой руки, переодевайся… Милая, я так тебя рада видеть! Давай сначала ты немного придёшь в себя с дороги, а потом мы поговорим, да? А я пока сделаю пюре…