Александра Огневич – Пугало исчезает в полночь (страница 3)
Вот так всегда, у бабушки с дедушкой каждый год задача — откормить Салли. Она снова хмыкнула — в девятнадцать хмыкать выходит чаще, чем улыбаться. Потом закатила глаза и, покачав головой, вернулась в коридор, чтобы взять свой рюкзак и отнести его в комнату на втором этаже, которую она всегда занимала, когда гостила в этом доме.
Старая лестница скрипела на все лады. Вдоль неё висели семейные портреты и фотографии. Салли знала только некоторых людей на них: до остальных ей не было дела, а бабушка с дедушкой никогда не настаивали с изучением фамильного древа и прочей ерунды, хотя семья у Мейсонов, по маминой линии, была большая.
Салли толкнула дверь в комнату, и та легко поддалась. Что-то в коридоре в тот момент скрипнуло у неё за спиной, тогда-то Салли быстро обернулась — но там никого не было.
Она потёрла плечо и нахмурилась.
Это просто старый дом, здесь много чего скрипит и шуршит. Часы тикают внизу, половицы постанывают, даже когда по ним никто не ходит.
Салли отвернулась и осмотрела комнату.
За почти два года здесь ничего не изменилось, но было заметно: пыль протёрта, на подоконнике в чистой вазе стоит букет полевых ромашек, а узенькая кровать застелена свежим бельём. Салли задумчиво прошлась вдоль стены, касаясь её кончиками пальцев. Наволочки и пододеяльник сильно пахли отбеливателем. Старомодные детские обои — все стены в плюшевых медвежатах — немного раздражали, но это ничего, по крайней мере, терпимо. Вздохнув, Салли присела на пружинящую кровать. Хотелось бы не так, конечно, конец лета провести.
Она с тоской достала из кармана джинсов смартфон, разблокировала его и взглянула на непрочитанное сообщение.
От мамы. Поджав губы, Салли быстренько набрала ей успокаивающий ответ и отложила телефон на подушку. Что сожалеть о потерянном времени, если она уже здесь, а не во Флориде вместе с друзьями, как и хотела?
Родители настояли, что Салли было бы неплохо повидаться со стариками: они, мол, совсем уже плохи. На семейном ужине было решено, что Салли, пока родители заняты перепланировкой дома и ремонтом, отправится к бабушке с дедушкой в Теннесси, потому что в этом сентябре она уедет в колледж в Атланту и долго ещё не сможет навестить их.
И вот она здесь.
Скучающе, Салли поднялась с кровати, подошла к одному из двух окон во французском переплёте. Ладонями оперлась о подоконник. На нём было немного сырой земли. Интересно, откуда? Может, раньше бабушка выращивала здесь цветы?
Покачиваясь на носочках, Салли смотрела на вид из окна.
Совсем не изменившееся, сколько она себя помнила, скучное поле с подсолнухами. Совсем не изменившийся — разве что покрашенный свежей белой краской — амбар. И старый дедушкин голубой пикап не изменился тоже. Он стоял возле дорожки у дома, блестящий и чистенький, словно только что купленный, хотя ржавчина уже поела крылья и бампер.
Взгляд, скользящий по полю и соседскому дому далеко-далеко вдали, вдруг споткнулся обо что-то тёмное. Салли прищурилась, разглядывая странный силуэт среди цветов. Это человек стоит так неподвижно? Нет… это пугало. Поставленное почти посередине поля между их домом и фермой Миллеров пугало.
Салли равнодушно перевела взгляд вбок и вдруг вспомнила, что таким же жарким летом, как это, только два года назад, гуляла по этим полям с соседскими ребятами, братом и сестрой Миллерами, Тимом и Тамарой. Интересно, смогут ли они увидеться в этот раз?
Салли задумалась и отвернулась от окошка, присев на краешек подоконника.
В голове всплыло воспоминание.
— Салли! Обед! — Это крикнула бабушка.
Салли встрепенулась и встала с подоконника. Она ехала на автобусе восемь часов, чертовски устала, и съесть могла сейчас что угодно. На ферме, на свежем воздухе, у неё проснулся зверский аппетит.
***
На новом месте спалось беспокойно, и бабушка Мередит это прекрасно знала.
Она тихонько постучалась в дверь внучкиной спальни, подождала, пока та откроет. Салли смутилась, когда увидела в руках у неё поднос, а на нём — ну это было очень мило — большой стакан молока и кусок пирога.
— Ба… — неловко улыбнулась Салли.
Она уже приняла душ и запахнулась в халатик. Тот был уже взрослым, шёлковым, бежевым, совсем не таким, какие она носила раньше. Бабушка посмотрела на него
— Ну чего ты, не стоило. Проходи!
— Нет-нет, — спохватилась та. — Я ненадолго, милая, просто пожелать спокойной ночи. И вот, приготовила немного молока. Как ты любишь.
Но Салли не любила молоко, только в кофе его добавляла. Обижать бабушку она не хотела. Она взяла из её рук, морщинистых, крючковатых, уже очень немолодых и артритно покрытых коричневыми старческими пятнами, поднос.
— Не стоило, ба. Сейчас, погоди.
Она отвернулась и отнесла поднос на комод.
— Спасибо, но я правда не очень…
Когда она повернулась к двери, коридор был уже пуст. Дверь так и осталась чуть-чуть приоткрытой, и Салли, слегка нахмурившись, сначала открыла её и посмотрела в темноту коридора, совсем пустого.
— Ба? — позвала она, но в дальнем конце коридора мелькнула узкая бабушкина спина, бросившая на стену длинную тень, и Салли поджала губы.
«А как она могла так быстро…» — и она мотнула головой, отогнала эту мысль. Потом закрыла дверь до щелчка и помедлила, встав напротив.
По спине пробежал холодок: вестник первого лёгкого страха, какой она часто испытывала здесь, на ферме, а почему — понять было трудно, как и собрать все противоречивые воспоминания юности в общую копилку.
За дверью что-то скрипнуло. Затем несколько половиц, будто продавленные чьим-то весом, запели на все лады. Салли потёрла щёки и нервно вздохнула. Старая память о ферме была не только приятной, и вот теперь всё нахлынуло на неё, как морская волна.
«Но всё же, как она так быстро испарилась? Она жаловалась на больные ноги весь вечер. И родители так настаивали, чтобы я поехала. Так хотели».
Салли не сдержалась и подошла к двери, снова осторожно отворила её. Вышла в коридор, где не было света — совсем не было. Тогда ей стало пусто, холодно и неуютно. Тогда и почудилось, что в темноте что-то есть.
Всегда и всем кажется именно так, потому что темнота — это неизвестность. Салли пыталась себя убедить: это срабатывают наши инстинкты. Те самые, родом из давнего, уже забытого прошлого, когда человек жил племенем. Когда бояться нужно было не фантомов, не призраков или что-то такое же абстрактное, а хищников, прячущихся в темноте.
Всё объясняется так легко. И бояться совсем нечего.
Но Салли на всякий случай поскорее заперлась и снова вслушалась в тишину. И когда она отошла к кровати, ей опять показалось, что за дверью кто-то стоит.
***
Она поставила тарелку с пирогом на одеяло, прислонила к стене пышную перьевую подушку и удобно устроилась на кровати, прикрыв ноги пледом.
Стояла свежая августовская ночь. Здесь был не город, это чувствовалось в воздухе, в небе за окном, но особенно — в звуках. Когда жизнь в доме замирала, а ночные тени пробирались в комнаты и коридоры, кому хочешь становится не по себе. Даже Салли.
Она включила на планшете фильм: выбрала из всего, что было в планах посмотреть, «Дети кукурузы». Книгу она читала. Салли ждала, что фильму тоже удастся её напугать. Прошли титры, заиграла вступительная музыка. Задумчиво забрав тёмно-рыжие прямые волосы в конский хвост, Салли углубилась в просмотр, откусывая пирог по кусочку.
На часах было три минуты первого. Миновала полночь. Салли тихонько кемарила в тёплой кровати. Сначала фильм увлекал, но, когда перевалил за половину, стал затянутым и неинтересным.
Салли очнулась и потёрла глаза кулаками: пора ложиться, вот только она как можно дольше отодвигала необходимость отключиться от сети, отложить фильм с понятными и привычными звуками в сторону и попытаться уснуть в тишине, прерываемой поскрипыванием сверчков за окном да шелестом кукурузных стеблей, которыми поигрывал ночной ветер. На экране Бертон Стентон серьёзно сказал:
— Любая религия без любви и сострадания — это ложь.
Перед сном Салли предстояло сделать ещё кое-что, но она не могла заставить себя. Физически.
Не могла открыть снова дверь и пройти в туалет: в большом доме, ночью, словно маленькая, она побоялась бродить одна, совсем как в детстве, когда сонная бабушка ждала её под дверью ванной комнаты — пока она