Александра Огневич – Пугало исчезает в полночь (страница 11)
— Что ты считаешь важным, бабушка Эм?
— О-о-о, — довольно протянула она, словно ждала этого вопроса. — Историю про пугало, разумеется. Та, которую ещё не знает твоя сестра.
И бабушка Эм странно рассмеялась — сухо, холодно. Тим поморщился и запахнул куртку.
Тогда бабушка Эм вдруг крепче взялась за ручку кресла и с силой подвинулась к Тиму, чтобы взять его за воротник куртки. Притянув его к себе, как мальчишку, она зашептала своими обескровленными губами прямо ему в ухо, и Тим сидел, остолбенев, точно ему сделали укол паралитика. Странное это было чувство: ненормальное, неестественное. Месяцем-двумя позже они с отцом поехали на пикапе в город и в лесу едва не сбили выбежавшего на дорогу оленя. Моментально выпрыгнувший олень застыл посреди разделительной полосы, глядя на пикап, и не собирался спасать свою жизнь: он был так напуган светом фар и рёвом двигателя, что просто оцепенел.
И если кто-то назвал бы оленя тупым животным, то Тим прекрасно понимал его. Он был тем самым оленем, и это его разбил паралич, когда бабушка Эм начала шептать ему
Он не помнил, сколько времени она рассказывала её, и не помнил, что было во время того, как она это делала, но солнце не успело совсем закатиться за горизонт. Тиму показалось, что прошло не меньше часа или двух, когда он не мог даже кончиками пальцев шевельнуть — но, когда бабушка Эм выпрямилась и отпустила его из неожиданно крепкой хватки, Тим обрёл способность двигаться.
Бабушка Эммелина тогда поёжилась. Тени сошли с её лица. Она снова стала обычной больной старухой и жалобно сказала:
— Тимми, отнеси-ка меня в дом. Я очень устала.
А наутро она умерла.
***
Бывает, человек умирает или уходит, покидает ваш мир — но оставляет неизгладимый след. Встретитесь вы или нет, неважно, если после себя он что-то оставляет на память.
Бабушка Эм оставила после себя
Тим был очень подавлен, и всем казалось, это из-за того, что он опечален смертью бабушки Эммелины. Пожалуй, правду знали немногие, например, его родители. Но Тим стоял на похоронах в рубашке и брюках и думал о том, зачем старуха рассказала ему это. Он не помнил, что было там, во время истории — но ему это не нравилось. Оно засело внутри, как иголка, зашедшая под кожу; кололо и нарывало, как заноза. Они похоронили бабушку Эм всего через сутки, закопав её на местном кладбище — а история осталась жить.
Жить внутри Тима.
Он заметил, как изменилась его жизнь, почти сразу же, в первую ночь, как умерла бабушка Эммелина. Это случилось, когда он равнодушно опускал жалюзи на ночь — а ложился он поздно — и мельком взглянул в окно.
Там, на границе поля Миллеров, за тридцать три фута до столба с пугалом, кто-то ходил.
Походка у него была нетвёрдой, будто он шёл на ватных ногах, совсем как пьяный. Его клонило, будто моряка на суше — то вправо, то влево. Но он бродил там, по полю, освещаемый тихим лунным светом, в своей шляпе и рваной накидке, и Тим очень хорошо видел, что этим кем-то было пугало.
Если прежде облик его был не таким чётким и не таким настоящим — ведь Тим всегда смотрел на него мельком и равнодушно, то теперь он, допытываясь до истины, увидел Мистера Полночь очень хорошо, поскольку тот явно от него не скрывался.
Он действительно никогда не скрывался, но вопрос был в другом. Прежде все игнорировали его, а вот Тим теперь — нет.
Тим вспоминал ту ночь, когда он в ужасе глядел, как живое пугало ходит по полю, и быстрее крутил педали велосипеда.
«Не смотри на него. Он пока слишком слаб, чтоб к нам подойти, но то, что живёт внутри, сгорит, если он нас достанет. Так что не смотри, сынок» — жёстко сказал Тиму отец прошлой весной, возле амбара, как раз в тёплый солнечный полдень, и стиснул вилы в мозолистой, загорелой руке.
Тим пытался не заглядывать ему за плечо, где криво стоял, ухмыляясь во всю щербатую холстинную пасть, Мистер Полночь.
«Делай вид, что его здесь нет, милый» — спокойно сказала мать, зашторивая окна как ни в чём не бывало, только этой зимой. И Тим сглотнул, стараясь забыть, что Мистер Полночь стоял прямо под его окном, желая заглянуть туда и, может быть, постучаться в стекло.
Сын Орбинсона, Рой, неделю назад сказал Тиму, что не боится пугала. Он узнал о нём от своего дедули, Роя-старшего. Это случилось, когда они ездили вдвоём на рыбалку. Рой ещё добавил, что он взял бейсбольную биту и отходил пугало от всей души, и, что бы там мать с отцом ни говорили, а оно больше не бродило у него под окном. И Тим, устав дрожать столько лет от любого шороха и звука, взял камень и сбил шляпу с головы набитого соломой чучела, от которого у него шёл мороз по коже.
Потому что он верил в атомы, молекулы, научные теории и обоснования, а не оживших пугал с иголками, которыми набита его дырявая башка.
Он не стал уточнять, что сжёг шляпу, а золу вынес в поле и закопал. Он старался никому не рассказывать, что они с Роем привязали чёртово пугало проволокой за руки к крестовине, так, что даже порвали его и просыпали немного соломы. Он пытался забыть сегодняшний костослов.
Потому что только он — ни Тэм, ни Салли — не знали больше историю, которую знал он.
Глава пятая. То, что не стоило вспоминать
Ветер бил в окна дома Мейсонов, и ставни дрожали так, что первую ночь Салли совсем не спалось. Запахнувшись одеялом, она смотрела на краешек неба, накрывшись до подбородка, и думала о костослове.
Уснуть удалось часа в три или четыре, когда тучи вдали залились розово-сизым рассветом, но сон был тревожным. Одеяло Салли разметала в стороны, а наутро проснулась оттого, что страшно замёрзла, и замерла, встав на локтях на сморщенной простыне. Спина покрылась мурашками, но совсем не оттого, что было холодно. Салли в замешательстве смотрела на открытое окно и грязные следы на подоконнике.
Но за завтраком, когда Салли спросила об этом, бабушка уже загодя знала ответ.
— Обычное дело, милая, — ласково сказала она, посмеиваясь уголками сухих губ. — В наших краях под осень такое нередко бывает.
И она понимающе переглянулась с дедушкой. Тот ел глазунью с беконом, зажаренным до шкворчащей рыжей корочки, прямо со сковороды.
— Ветер крепчает, — сказал дедушка со знанием дела и покивал. — Да уж. Знаешь, какой он бывает сильный, когда гуляет по полю? Один удар, фью! — окна настежь. Да что там окна. Деревья, бывает, с корнем вырывал.
— А пару раз прошлой зимой у нас даже выбивало ночью двери, — протянула бабушка и покачала головой. — Тут же кругом одни поля, милая, такой простор. Ветру есть где разгуляться. И грязи сегодня нанесло. Но ничего, я всё приберу.
— Не стоит, я сама!
— Ты лучше помогла бы мне разобрать мой сундук, — вдруг сказала бабушка. — Я как раз обещала твоей матери, что найду кое-какие её детские фотографии и отдам вам…
— Заодно перетряхнёшь с этого барахла пыль, — подхватил дедушка. — А может, что-то выкинешь. Сколько ты туда не заглядывала?
— Давно уже, — рассмеялась бабушка и подложила Салли чесночную булочку. — Ты такая худая, милая. Они там что, тебя совсем не кормят?
— Кормят, ба, — отозвалась Салли и посмотрела в окно. — Ещё как.
— Но я-то вкуснее кормлю?
— Конечно.
Ветер клонил деревья вдали к земле, так низко, что, казалось, вот-вот сломает их в щепы. Подсолнухи в поле волновались, точно море, подступая золотисто-зелеными волнами к дому Мейсонов. По небу рваными полотнами плыли истрёпанные тучи. Салли смотрела в поле так внимательно, что совсем не заметила, как бабушка и дедушка, сидя за столом плечом к плечу, совершенно неподвижные, как тряпичные куклы, набитые соломой, исподлобья впились в неё недобрыми взглядами, расплывшись в одинаковых широких, кривых улыбках.
— А буря не утихнет? — с беспокойством спросила Салли.
Когда она повернулась к своим старикам, они, как ни в чём не бывало, завтракали и смотрели в свои тарелки.
— Разумеется, нет, — и бабушка вздохнула. — Знаешь, теперь это надолго. Не раньше завтрашнего вечера. До того не жди — не утихнет.
— Как так, — расстроилась Салли. — Мы хотели встретиться с ребятами и съездить к реке.
— Миллеры всё поймут, они местные, — успокоил дедушка и похлопал Салли по руке. — Ты доедай завтрак, милая, доедай. Отдохнёшь сегодня дома, это тоже нужно, а то мы тебя даже не видим.
— Действительно! — подхватила бабушка. — А хочешь, я приготовлю что-нибудь вкусненькое?
Их доброта и полная нежности забота всегда удивляли Салли. Родители, разумеется, тоже её любили, наверное, пускай не показывали этого, как другие родители чужих чад, но бабушка и дедушка всё делали как-то по-особенному, и в старом доме было тоже по-особенному приятно находиться.
— Да, давай. Как хочешь, — Салли растерялась, доедая свою глазунью. — А я приберусь и… что там надо? Разобрать сундук? Что именно нужно найти?
— Я тебе всё расскажу, милая, — суетливо сказала бабушка, — только заварю нам чаю со сладостями. Мы давненько не болтали вместе. Не делились секретами. Не рассказывали друг другу разные
— Это правда, — улыбнулась Салли, подчищая тарелку кусочком булочки.
Но на душе скребли кошки.
***
В спальне бабушки сильно пахло нафталином: быть может, потому, что у неё был настежь открыт шкаф, и она уже вытащила из него на кровать два старых пальто, ворох платьев на деревянных плечиках и дублёнку, поеденную молью. Наверное, она действительно твёрдо решила разобрать старые вещи у себя в комнате. Салли вошла туда, легонько толкнув дверь, и в задумчивости осмотрелась: сколько лет она совсем не заходила в бабушкину спальню?