Александра Огневич – Пугало исчезает в полночь (страница 10)
Ждала кого-то, поставив перед собой и ним единственную возможную преграду.
Но это было наутро, когда едва занялась заря, и Кэссиди только проснулась, чтобы, как обычно, в начале четвёртого часа проверить, не обмочилась ли бабушка Эм. А вечером, когда зарево на небе опрокинулось своим двойником — весенним багровым закатом, Эммелина попросила Тима вывести её на террасу, подышать свежим воздухом.
Подышать им в последний раз.
Родители уехали тогда в банк на весь день: проверка документов по закладной на дом занимала много времени, и после, устав с дороги, они скоротали вечер в кафе «Счастливое местечко» в Лебаноне, даже не представляя, что следующим утром их ожидает суетливая подготовка к похоронам. Будь они дома, обязательно насторожились бы. Обязательно остановили бы случившееся. Но тогда их не было, и то, что случилось между Тимом и бабушкой Эм, стало тайной.
— Накрой-ка мне ноги пледом, Тимми, — сказала бабушка Эм. — Вон тем, из овечьей шерсти.
Он сделал, как она велела. До того он аккуратно снёс её из комнаты на втором этаже, а она держалась за его шею своими хрупкими, костлявыми пальцами, похожими на корявые ветки. Руки, поражённые артритом, были так не похожи на её же руки всего-то полгода назад. Да, бабушка Эм после того падения очень быстро сдала.
И вот теперь она смирно сидела в кресле-качалке, непривычная к тому, что её спину не подпирает батарея подушек — и что она сидит, ей-богу, сидит, как раньше. Эта неуклюжая, глупая, ничего не знающая о медицине и самочувствии у стариков Кэссиди постоянно укладывала её, будь она неладна, словно пыталась превратить в беспомощную колоду.
Тим подоткнул плед с боков, чтобы под него не задувал холодный ветер с полей, и спросил, не хочет ли она чего ещё. Бабушка Эммелина, пожевав губы, сказала:
— Налей-ка нам по кружке горячего шоколада, Тим, и возвращайся сюда. Мне нужно тебе кое-что рассказать. — И она добавила, смерив его внимательным, всё ещё разумным, острым и пытливым взглядом, который никак не вязался с её подряхлевшей
Тим ненадолго оставил её наблюдать за тем, как ветер гонит облака по алому небу, кажущемуся облитым кровью, а сам быстро сделал горячий шоколад, который бабушка Эм так любила — строго говоря, это был простой какао-порошок, смешанный с кипятком и молоком в равных пропорциях. Горячий шоколад дважды в году, на Рождество и Пасху, в маленьком ковшике топила мама из настоящей плитки.
Тим вынес две кружки и сел на стул возле бабушки. Он хотел помочь ей с напитком, но она взяла у него из рук кружку и сжала в своих крючковатых пальцах, похожих на вороньи когти.
— Эта весна такая тёплая, — сказала она. — Я помню годы, когда второго мая на полях еще лежал снег. Тогда нам было худо с урожаем. Были годы, когда он совсем не всходил.
Тим вежливо молчал и слушал. Он уже давно понял, что старикам порой нужно просто выговориться. Облегчить душу. Высказать все, что было в их головах, похожих на дырявые котлы, из которых варево ускользает сквозь бреши, теряясь по капле.
Они пили свой горячий шоколад — Тиму казалось, бабушка Эм прекрасно понимала, что это был только порошок, но ей просто горько осознавать, что ради неё никто не потрудился бы топить плитку настоящего шоколада, даже если бы это был последний шоколад в её жизни.
Воздух был так свеж, что казался горьким и резал лёгкие. Долго они тут не просидят, иначе замёрзнут, — вот что подумал Тим. И тогда бабушка Эм сказала ему то, что изменило всю его жизнь:
— Видишь, Тимми, край нашего поля? Вон там.
И она подняла руку и провела незримую черту дрожащим указательным пальцем.
Тим кивнул. Этой черты, конечно, в реальности нигде не было, но и Мейсоны, и Миллеры прекрасно знали, где она проходила: тридцать три фута от столба с пугалом — это край поля Мейсонов.
Бабушка Эм продолжила:
— Мы меряем черту по столбу, Тимми, ты же это знаешь?
Он сказал, что знает.
— А обращал ли ты когда-нибудь внимание на тот столб?
Тим сказал, что не обращал. А зачем? На столбе было трухлявое старое пугало Мейсонов. Оно никогда не интересовало Тима. С таким же успехом бабушка Эм могла бы спросить, обращал ли он внимание на её эмалированный ночной горшок под кроватью.
— У этого пугала есть имя, Тимми, — сказала бабушка Эм и поджала тонкие, немного западающие губы. — Его зовут Мистер Полночь, и лет ему больше, чем мне.
Тим промолчал. Он просто ждал, когда бабушка Эм продолжит мысль, но она не торопилась: времени у неё этим вечером было навалом.
Она полагала, всё время мира в тот момент на её стороне. Поэтому, с удовольствием отпив горячего шоколада и оставив в уголке рта коричневый след от него, бабушка Эм причмокнула губами:
— Очень вкусно. Поживи с моё, дорогой, и ты поймешь, что вкус шоколада всё такой же сладкий, неважно, сколько тебе лет: двадцать четыре или девяносто четыре. Я всё такая же юная здесь, Тимми, — и она с трудом сжала артритный кулак и послушала себя по впалой груди с выступающими костями. — Просто я заперта внутри этого тела. И я так от него устала, что с радостью расскажу тебе кое-что. Чтобы наконец он тоже пришёл за мной.
— Кто? — не понял Тим. — Кто пришёл?
— Ну как же. — Эммелина усмехнулась, и Тиму показалось, что это вышло немного зловеще. Ему стало не по себе. — То, что живёт внутри, конечно.
Тиму стало не по себе. Она положила пальцы ему на колено, сжала их на джинсовой ткани.
— Когда-то давно, когда ты был еще маленьким, Тимми, тебе и твоей сестре, как и всем детям в округе, мама и папа рассказали кое-что.
Она долго, сухо раскашлялась, прикрыв рот сморщенной ладонью. Когда кашель унялся, продолжила:
— Некоторые правила, которые ты наверняка запомнил и строго исполнял уже много лет. Сколько себя помнишь.
Тим что-то такое, конечно, помнил, но смутно. Он не подозревал ещё, как сильны законы, строго внушённые детям в совсем ещё раннем возрасте. Он не знал, что были и те, кто их ослушивался — но Тим их не знал, потому что до своих двадцати они не дожили.
— Тебя в них никогда ничего не смущало? — Эммелина пытливо поглядела на него. Поглядела исподлобья, маленькими, выцветшими от возраста глазами.
Тим небрежно пожал плечами. Он думал, что этот разговор — обычный старческий заскок, но всё же задумался. Для него это были правила непонятные, и он, конечно, не раз и не два их нарушал — но исподтишка, понемножку. Выглядывал ночью в окно, но не видел там ничего необычного — только скучное поле, и не раз и не два прятался в амбаре в полдень. В пугало разок пульнул мелкашкой, проезжая мимо на велике — но камушек просто отскочил от крестовины и упал в подсолнухи. Тим спросил:
— Ба, что ты хочешь этим сказать?
Старая Эммелина Миллер, припав локтем на ручку кресла-качалки, неприятно ухмыльнулась. Закатные тени упали на её сухое, в морщинах, лицо, и на секунду Тиму показалось, что под тонкой поблёкшей кожей что-то шевельнулось.
Шевельнулось там, где у неё была щека, точно кто-то изнутри провёл по ней кончиками пальцев.
Тим убедил себя тогда, что это просто игра светотени, и только. Тем более, больше ничего странного не происходило.
— Ещё до того, как я родилась, в моей семье случилось несчастье. Несчастный случай… — она надолго раскашлялась, а когда закончила, вытерла губы от капелек слюны. — Да, несчастный случай с их сыном. С их средним сыном.
Тим терпеливо ждал. Он скучал, он хотел к себе в комнату, чтобы включить приставку и сыграть в Ниер или Вульфенштейн, которые ему одолжил друг со школы. Он думал о своих делах и проблемах, он думал о том, как ему неохота слушать воспоминания старухи, отжившей своё. Он так глубоко задумался об этом, глядя перед собой, на террасные доски под ногами, что не заметил, как лицо бабушки Эммелины исказила злобная кривая ухмылка. Он не видел — а надбровные дуги её нависли над глубокими чёрными глазницами, и рот расплылся в нехорошей улыбке, такой широкой, что оголились даже дальние зубы с провалами в самых уголках, где они уже выпали. Тени застыли, словно маска, на этом жутком лице.
И это было точно
— Мы тогда жили в другом доме, — сказала она, и голос её стал скрипучим.
Наверное, от холода. Тим рассеянно кивнул, глядя всё туда же, вперёд.
— Поставленном совсем недалеко отсюда. Если захочешь, можешь спросить отца. Он расскажет тебе больше, если посчитает нужным. Но я не думаю, что он посчитает. Твой отец пока не понимает, что это важно. Очень важно. И что времени у всех нас осталось очень мало. Ведь, конечно, никто не будет думать об этом, если он — не глава семьи.
И она исподлобья поглядела на него, улыбнувшись ещё шире. Казалось, будто кто-то незримый уродливо растянул уголки её большого запавшего рта, чтобы улыбка была прямо до ушей — как в мультике Луни Тьюнз. Этот взгляд в упор, не имевший с человеческим ничего общего, Тим заметил не сразу. Тело подсказало ему сделать это. По загривку и спине пробежали мурашки. Он краем глаза увидел что-то. Что-то, что только по форме своей напоминало бабушку Эм, но ею не являлось.
Страх мгновенно охватил Тима, заставил быстро повернуть голову и посмотреть на Эммелину Миллер, но та казалась апатичной и уставшей. И ни тени улыбки.
Тим с трудом вспомнил, о чём она говорила, потому что ему стало не по себе. Он точно видел что-то странное с её лицом, но вслух спросил: