Александра Огневич – Пугало исчезает в полночь (страница 9)
Крэк!
Снаружи оглушительно громко затрещало могучее старое дерево, ломаясь в щепы, и ветер, выворотивший крону, погнал её по полю кувырком. Тэм, Тимми и Салли, оцепенев, смотрели, как вихрь яростно мочалит бедные ветви и листву, оставив после себя изуродованное дерево.
— Вот это ничего себе, — сказала Тэм.
Салли решительно наклонилась к костям, собирая их в стакан. Тим спохватился, взял её за запястье:
— Подожди.
— Нечего тут ждать! — огрызнулась она. — Тэм, заканчивай с этим!
— Сейчас.
Тамара спохватилась и взяла игральную пару, выбросив девятку. Она подняла взгляд на Салли, притом побледнев.
— Отказ.
— Ещё раз!
— Да что вы психуете, в самом деле? — раздражённо спросил Тим.
Его сестра перебросила, выпала тройка. Снова отказ. Ветер снаружи усиливался, шевелил траву и подсолнухи, подступавшие к участку Миллеров. Небо ворочало тяжёлые, громоздкие тучи, которые совсем заволокли солнце — так, что в доме стало заметно темнее, особенно без электричества.
Салли выхватила у Тамары кубики и бросила их сама.
Пятерка. Семерка. Снова девятка.
— Какого дьявола?!
Она посмотрела в окно, и по плечам побежали мурашки. Там, в поле, что-то стремительно рассекало высокие подсолнухи, рисуя по ним дорожку, похожую на нить. И дорожка та тянулась к дому Миллеров.
— Дай-ка мне! — нахмурился Тим.
Салли смотрела туда, за окно, и сердце её колотилось, как бешеное. Ладони вспотели. Она ждала, когда из поля что-то появится, совсем как несколько лет назад…
В последний раз, когда она здесь была. И она заметила, что Тэм тоже это видит, неотрывно глядя в окно.
— Четыре, — вдруг сказал Тим. — Четвёрка. Ясно вам? Я пойду, налажу свет.
Он быстро стёр ладонью мел возле себя, разорвав круг, и поднялся. Салли задумчиво поглядела ему вслед, потом — на кубики: на половице лежали две двойки.
И в поле, волнующемся под стихающим ветром, потерялись чьи-то странные следы.
Глава четвертая. Последняя история бабушки Эм
Тот ветер был первым предзнаменованием беспокойных штормов, накрывших весь запад Теннесси; первой ласточкой долгой бури, остановившей жизнь на фермах по всей округе почти на двое суток.
Вечером Салли приехала домой на велосипеде, едва не застряв в размокшей и липкой почве. Салли очень торопилась до того, как разыграется настоящий ураган. Хотя сперва она успокоилась, когда стих ветер, но Тим выглядел взволнованным и сказал ей, что расслабляться не стоит. Он быстро набросил джинсовую куртку и продолжил так уверенно, словно в его лице вещал целый штат метеорологов: «Она вернётся, и очень скоро». Так что он буквально настоял на том, чтобы проводить Салли, хотя она всё ещё сердилась на него из-за костослова.
Сам Тим сделал вид, что ничего-то он не натворил, и что с ними ничего особенного не произошло. «Мало ли, что им померещилось!» — твердил он про себя, пытаясь прогнать нехорошее такое, щекочущее чувство опасности в мозжечке, копошащееся, как крыса в застенке. Это чувство он хорошо знал, потому что с ним ложился и вставал вот уже девятнадцатый год, и оно буквально вросло в его плоть и кровь, как вены и жилы, и было ему знакомо лучше, чем многие другие.
Это был страх такой сильный, что Тим всё пробовал его забыть, но не мог, и тогда пытался ему противостоять своеобразными упрямыми методами.
Они с Салли оседлали велосипеды и покатили к ферме Мейсонов. Их путь лежал мимо пугала, само собой, и Тим заметил, что Салли внимательно смотрела на него, медленно поскрипывая старой рамой, которую уже тронула ржавчина. Тим быстро взглянул на пугало. Вид у Мистера Полночи был неважным, особенно после дождя и урагана. Его рваный плащ промок, а холстина покрылась бурыми пятнами, словно ему кто-то надавал синяков и пощёчин. Солома совсем расползлась из каждой разошедшейся нитки, и торчала, словно частокол, из каждого старого шва. Без шляпы Мистер Полночь казался совсем жалким и измочаленным, и сейчас, как никогда, был похож на простое полевое чучело, и больше ни на что.
Тим сглотнул, судорожно дёрнул кадыком. Он знал, что Мистер Полночь имел странное свойство быть не тем, кем казался, и долго на нем взглядом не задерживался.
— Ты так и не вернул ему шляпу? — с укором спросила Салли, когда они отъехали от пугала футов на тридцать или вроде того.
Тим внезапно разозлился. Ему очень хотелось шикнуть на неё — говори потише! — но он был уже взрослым и разумным. Он уже вырос. Он больше не боялся такой ерунды, как Бугимен под кроватью; он не верил в Санту-Клауса; он не дрожал из-за страшилок у костра. Тим был деревенским парнем, а деревенские всегда взрослеют быстрее, потому что берут на себя много обязательств и ответственности. И он много работал здесь, на ферме, так что ему было не до каких-то там пугал.
Вот ещё.
Он изучал физику, химию и биологию в свободное время, сидя на стогах сена в амбаре, когда не нужно было ворочать их вилами, и с удовольствием узнавал, что мир, прежде полный тайн и мистических загадок, на самом деле прост и понятен, как башмак, если овладеть вот таким и вот таким знаниями. Это очень нравилось Тиму, потому что могло развеять его кошмары. Днём, в любой светлый час, кроме почему-то полудня, на ферме он чувствовал себя прекрасно. Но с наступлением ночи Тим забывал про книжки, науки, физические явления и биологические труды. Он чувствовал, что в цифрах, таблицах и формулах есть какая-то неучтенная переменная, которую учёные мужи либо скрывали, либо не знали ответов. Это незнание крылось в тенях, бросаемых скатом крыши старого дома Миллеров. Оно пряталось в высоком разнотравье, которым поросло поле с края. Оно зловеще таилось в полуденном стылом солнце.
Была некая area de ignotis, область непознанного, слепое пятно, которое порождает больше вопросов, чем ответов. И пытаясь ответить на них логически, рационально, Тим запутывался всё сильнее.
В любом другом месте Мистер Полночь, бродящий по ночам вдоль поля Миллеров сквозь поле Мейсонов, был бы чем-то сродни хэллоуинского привидения или местной страшилки, которой мамы и папы пугают детишек на ночь. Но здесь, в Теннесси, близ Лебанона, родители предпочитали не рассказывать о нём больше, чем положено, чтобы дети избегали даже случайных встреч с местным пугалом. Взрослые эти, очевидно, знали какой-то секрет, которым сам Тим не владел. Он помнил только, как о Мистере Полночи им с Тамарой дважды вскользь упоминала мама, и эта история ни в первый, ни во второй разы не была похожа на сказку. Главным образом потому, что она заканчивалась сводом простых правил, которые маленькие Тим и Тэм знали наизусть, как Отче наш, иначе их не выпустили бы гулять от дома дальше, чем на сто футов.
Но годы шли. Хэмлоу и Кэссиди Миллеры старели, в то время как их дети — взрослели. Одно поколение неизменно сменяло другое, и Тим вспомнил, как умерла старуха Эммелина Миллер, мать Хэмлоу — все дома звали её бабушка Эм — когда ей было девяносто четыре.
Она никогда не рассказывала внукам историю о Мистере Полночи, никогда не касалась этой темы, но вечером перед тем, как уйти навсегда, подозвала к себе Тима, чтобы он помог ей встать с постели и выйти на террасу.
И Тим, попрощавшись с Салли и начав крутить педали, чтобы быстрее вернуться к себе домой, сам того не желая, освежил в памяти то, что с ним случилось.
И то, с чего всё для него только началось.
***
Это было в этом году, и до того старуха Эммелина Миллер слегла с переломом шейки бедра: упала с крыльца ещё зимой и пролежала февраль, март и апрель, дождавшись мая, чтобы умереть. Она была властной и строгой женщиной, которая вырастила троих сыновей одна, без мужа, а потом потеряла двух самых младших из-за несчастного случая во время грозы. Дороже этого дома и своей семьи у неё не было ничего, кроме, пожалуй, самоуважения — а самоуважение быстро теряется, когда ты становишься лежачим больным, зависимым от прихотей и возможностей других людей.
К тому же, старость брала своё. На плечи Кэссиди, матери семейства, тогда легли заботы об уходе за Эммелиной, а Эммелина была далеко не простой больной. Она привыкла даже в свои немалые годы оставаться активной, всем заправлять и быть в курсе того, что творится дома, и лежать ей было невыносимо. Оттого прибавилось сварливости в её и так несладком характере, а единственными домочадцами, на которых она не ворчала, были её внуки.
Это случилось второго мая, и воздух был уже свежим и ярким из-за того, что поле, деревья, трава и почва пробудились от последней весенней мерзлоты. Бабушка Эм попросила Тамару помочь ей одеться и зачесать серебристо-седые, короткие волосы гладко-гладко назад. Также она попросила найти нательный крестик её мужа. Тамара не вникала в подробности и сделала, как бабушка Эм просит, но потом Хэмлоу и Кэссиди удивлялись, найдя бездыханное тело старухи наутро. Она сжимала крест в костлявой руке, хотя не верила в Бога и не была религиозной до последнего дня своей долгой жизни, и даже смерти родных не переломили её решимости. Но что-то переломило сейчас, в решающие часы, когда за ней пришла смерть. Кожа, испещрённая пигментными пятнами, покрывала жилы и кости так туго, что, казалось, вот-вот лопнет. Крест с трудом сумели вынуть из закоченевшей руки. На лице бабушка Эм хранила стоическое спокойствие, хотя даже в её мёртвых глазах затаился страх, и она была повёрнута лицом к окну, будто ждала кого-то.