Александра Медведкина – Слепак надевает колпак (страница 1)
Александра Медведкина
Слепак надевает колпак
Глава 1. Шутка
Шлюзовой район порос серыми многоэтажками, на горизонте громоздились яруса облаков, похожие на перевернутые водопады. Хотя вокзал еще оставался светлым пятном, дальние улицы накрыл темный дождевой колпак. Далеко справа, там, где поросшие желтой травой пустоши с опорами ЛЭП выходили к берегу реки, небо взорвалось громовым раскатом, и город подпрыгнул. Рита представила: где-то вылетели стекла из окон, погас свет.С самого утра что-то пошло не так. Как будто встала не с той ноги, окружающее казалось незнакомым, вывернутым наизнанку. А вечером они оказались на вокзале.
В открытые окна машины дул мокрый ветер с Волги. Рита не слышала, о чем говорили родители, но, догадывалась, что обсуждали поездку. В гости к бабушке – как к волку в брюхо Обычно в дороге она читала или слушала плеер, но тогда моргание светофоров и хлопающий шум вытеснили все мысли из ее головы.
Снаружи было тепло и сыро, сильно пахло креозотом. Особый вокзальный мандраж был в шипении тормозящего поезда, в шарканьи бегущих ног. Родители поднимались по ступенькам на холм, где стояло здание вокзала, Рита плелась следом. Темное небо так широко раскинулось над городом, и почему-то ей хотелось остаться тут, на ступеньках. Смотреть вверх, задрав голову, и ждать: что будет?
На перроне мать, маленькая, кудрявая, стянула у горла воротник плаща. Ветер раздувал полы, превращая ее в воробья, застигнутого непогодой. Отец курил, зябко прижимая локти к бокам. Они о чем-то спорили, а Рита все смотрела на поезд. В окнах его было темно, хотя он пришел из Самары уже с пассажирами, и здесь ему предстояла долгая стоянка и посадка.
В голове вагона появились затянутые в серое проводники. Лязгали откидные подножки. Рита пыталась рассмотреть в окнах людей, которые уже заняли свои места в вагоне. Надеялась, что у нее будут хорошие соседи.
Отец оттянул рукав джемпера и посмотрел на часы: «Задерживают посадку».
— Может, не надо было все-таки так торопиться, — мать хмурилась, — Не нравится мне, — она повернулась к Рите, — что ты одна едешь.
— Будь умницей, — сказал отец, а мать уже совсем расклеилась и прижимала к губам платок; Рита помнила, что ее апрельская бабушка тоже такая: глаза на мокром месте, что встреча, что проводы.
Наконец, у дверей вагона появился молодой проводник с тяжелыми веками. Загадочное существо, чисто персонаж кошмарного сна. Она тут же нашла для него имя: «Крючкотворец», он бы работал, — дайте его только Рите в руки, — в огромном пустом здании, похожем на заброшенный завод. Составлял бы документы на мертвых языках, «договор на души», что-нибудь в этом роде. Серое было ему к лицу.
Тут отец подхватил Ритину спортивную сумку, мать сунула ей в руку паспорт с билетом.
Впереди стояло еще несколько человек, под ногами у всех путалась маленькая черная собачка. Когда проводник вернул Рите билет, — глаза у него были просто топи, мутные топи, прекрасный крючкотворец из него бы вышел, — она толкнулась к отцу, выцарапала из его руки ремешки сумки и вошла одна. Долгие проводы — лишние слезы.
В вагоне было темно, как в кино перед началом сеанса. Узкий проход, ряды сидячих мест, белеют косынки подголовников. Пахнет духами и по́том, от запаха синтетической обивки щиплет в носу. Свет горит только в тамбуре и все удаляется по мере того, как Рита продвигается к своему месту. Впереди по проходу, по-медвежьи переваливаясь, шаркают люди-тучи.
Ее место в конце вагона, билет отец взял в последний момент. Место у окна уже занято.
«Почему не включают свет?»
Протащив по полу объемную спортивную сумку, Рита ногой отпихнула ее с прохода и шлепнулась на жесткое сиденье. Дернула язычок «молнии» ветровки.
Ее сосед проснулся. Заметил, что Ритины родители пляшут у окна, спросил, не хочет ли она пересесть. Они поменялись. Желтые шторки были заткнуты за металлический прут, стекло запотело, как кувшин с лимонадом. Рита протерла его рукавом. Ветер усиливался, гонял по перрону фантики и окурки. Рита помахала родителям: «Идите, идите!»
Свет в салоне все не давали; народу снаружи прибавилось, вечерний сумрак забурлил.
Что-то такое снилось ей вчера Автостанция или взлетное поле, пылающие точки далеких огней. Осталось ощущение простора, сумерек, ледяного ветра. Точнее теперь было не вспомнить.
В кармане ветровки зажужжал телефон. Порывы ветра рвали голос матери, он то исчезал, то вспыхивал в динамике:
— Приедешь — напиши! Сразу! Хоть два слова: как бабушка?
— Ладно! — Рита повысила голос, — конечно, напишу!
— аменское! — мать утонула в помехах.
— Что?
— Езжай прямо до Выхино, а то запутаешься! Не надо через Раменское!
— Мам, я разберусь! Не волнуйтесь, я помню!
Отец взял у матери трубку: — Я тебя люблю, маргаритка. Если что, сразу звони.
Рита прижала ладонь к стеклу: — И я тебя!
Она помахала им: «Уходите, уходите!», но они остались ждать, курочка и журавль, полные беспокойства. Снаружи еще прибавилось народу, синий сумрак забурлил. Наконец, под потолком одна за другой вспыхнули лампочки, Рита закрылась от света рукой. Когда снова посмотрела в окно, уже не нашла родителей в толпе провожающих. Отражение превращало ее лицо в туманный череп с провалами глазниц.
От очередного громового раската вокзал загудел, и сразу дождь зашумел так плотно, что утонуло все: город и станция, протянувшиеся в туман рельсы. Автозаводск соскользнул в глубокий подводный сон. В вагоне стало влажно, сильнее запахло рекой. Проводник просил провожающих покинуть вагон.
Поезд дернулся. Поползла платформа, огни, все быстрее. Пролетели мимо и соскользнули в серую муть вывески магазинов, светившиеся сквозь дождь. Родители были теперь далеко. Может быть, они все еще шли, то и дело оборачиваясь, к маленькому перевалу через вокзальный холм. Скоро они добредут до стоянки и сядут в такси. Им помигают вечерние фары, красные, белые искры в темном потоке. Минут через сорок они будут дома. А Рите всю ночь вариться в грозовом брюхе. В первый раз едет одна, теперь ничего уже нельзя изменить, если отказываться — так надо было сразу. С другой стороны, — разве она могла отказаться?
С верхней полки пополз огромный туристический рюкзак соседа, и он вскочил, успел подхватить. Затолкал обратно. Рита предложила пустить его к окну, но он сказал, что она может остаться. Это было здорово. А сосед оказался примерно ее возраста, класс одиннадцатый. Его плащ-дождевик свисал с маленького крючка перед Ритиным лицом. На соседе был черный джемпер, джинсы и кеды-селедки. Он здорово напоминал щенка овчарки: уши торчком, готов играть, бежать, кусаться. Рита поспешно вынула из сумки шоколад и газировку. Сунула их в карман на чехле переднего сиденья.
— Закиньте мою тоже, пожалуйста.
Он молча поднял ее сумку, пристроил на колено, и замер, задумался. Наклонился к ней.
— Ри-та, — раздельно пробормотал. — Я тебя не узнал сначала.
Собственное имя стукнуло ее по лбу.
— Типа привет? — он ждал ответа.
Мальчишечье лицо казалось знакомым. От его джемпера пахло печеньем и табаком; запах почему-то напомнил Рине о доме. О темной прихожей, где на полке над зеркалом лежат летние панамы, зимние шапки, а с крючков свисают куртки и невесомые мамины шарфики. Где она его видела?
— Не узнаешь?
Он нахмурился, а Рита медленно покачала головой.
— Извини. Нет, не знаю.
Казалось она попала в странный, тревожный сон, где правила сбиты, все идет чуть-чуть не по-людски. Конечно, все это сон: мрачная история с бабушкой, из-за которой она оказалась в поезде, гнетущая атмосфера вокзала, накрытого грозой. Если бы можно было остаться дома, провести лето с книжками и радио, она бы так и сделала. Но бабушка звонила и звонила: «Когда ты ко мне приедешь?»
Лязг туалетной двери за спиной и резкий запах хлора уничтожили гипотезу: это был не сон.
— Ладно, — сказал мальчик, — проехали.
Гроза над Автозаводском продолжала бушевать. В окне показался темный поток, поезд загрохотал по мосту через Волгу. Окажись тут сейчас какой-нибудь заблудившийся ОМик, наверное, его тут же проглотил бы какой-нибудь водоворот, он пропал бы навсегда, как в Бермудском треугольнике.
Ритин сосед так и остался сидеть с краю. По странному стечению обстоятельств оба они ехали в Богом забытый подмосковный городок, Апрельск. Он значит, из Самары, Рита — из Автозаводска. Его звали Марк. Марк Буранов. Он был курносый, черноглазый. Его худоба как будто происходила от его чрезмерной подвижности: Марк вертелся на месте, оглядывался, из его карманов доставались проволоки, цепочки и магниты, все это скреплялось друг с другом в невероятных комбинациях. Казалось, Марка донимает внутреннее электричество, и, если он не поделится им с маленькими вещами, прыгающими в его пальцах, это электричество сожжет его самого. Голос у Марка давно сломался, но, когда он волновался, его голос подлетал, становился почти детским.
«Обожаю паршивую погоду», — поделился Марк. – А ты?
— Ну да, может быть.
Марк устало откинулся на спинку сиденья. Когда проводник проверил билеты и бесшумно вернулся в начало вагона, Марк качнул к Рите голову, и уточнил, как бы между прочим, будто они на этом и остановились:— Ты пошутила, да? Насчет того, что ты меня не знаешь.
У него был знакомый голос. Но никаких воспоминаний этот голос из памяти не вытягивал.