Александра Машукова – Арбузовская студия. Самозарождение театра, 1938–1945 (страница 7)
Между Бабановой и компанией Арбузова и Плучека в это время активно развивался отдельный сюжет – волнующий и довольно романтический. Познакомились они со знаменитой актрисой не так давно, после того как в 1937 году Алексей Арбузов написал первый вариант пьесы «Таня». Собственно, он и сочинил эту драму в расчете на Бабанову – Арбузов обожал Марию Ивановну еще со времен спектакля Мейерхольда «Великодушный рогоносец» (1922), где 22-летняя Бабанова с такой головокружительной лихостью играла Стеллу, что смотреть на нее сбегалась вся Москва. Узнав номер телефона Марии Ивановны, Арбузов решился ей позвонить. Он рассказал, что сочинил пьесу, в которой для нее предназначена главная роль. Бабанова заинтересовалась, попросила прочесть. После читки дело быстро приняло практический оборот, и Мария Ивановна начала прикидывать, кто мог бы поставить «Таню». Однако Репертком[644] пьесу пропускать не захотел. Майя Туровская в своей книге о Бабановой приводит такой рассказ Марии Ивановны периода их совместного с Арбузовым похода по инстанциям:
«Чиновник – бесцветный такой – говорит: “Зачем у вас в пьесе мальчик умирает? Пусть он выздоровеет”. Я ему говорю: “Но тогда пьесы не будет”. Но он умолял нас, чтобы ребенок не умирал. Просто господом богом просил. Мне даже смешно стало. Любят у нас советы давать»[657].
Цензурные мытарства сблизили Бабанову с Арбузовым. В январе 1938 года он весело писал ей из Кинешмы, где переделывал пьесу:
«Работаю я легко. И как ни смешно это – с удовольствием. Заключаю из этого, что делаю, видимо, не то, что просили дорогие цензаря. Так что в результате мне, вероятно, дадут по уху. Если пьеса не пойдет, то плохо, что я не буду работать с Вами. Это из рук вон. Остальное пустяки»[658].
В феврале 1938-го с Марией Ивановной заново познакомился Плучек – «заново», потому что давным-давно, будучи молодым актером ГосТИМа, он уже играл с ней в спектаклях «Рычи, Китай!» и «Ревизор». Встреча на новом жизненном витке привела к тому, что Бабанова позвала его преподавать на своем курсе в Московское городское театральное училище при Театре Революции.
Марии Ивановне понравилось проводить время с этими молодыми людьми, такими блестящими и легкими на подъем, такими остроумными (последнее она особенно ценила). Конечно, ни о каком романе не было и речи, но взаимная очарованность витала в эти месяцы 1938 года в воздухе. Бабанова писала Плучеку с гастролей в Гомеле: «Я очень хочу Вас видеть, очень – но писать ужасно трудно. Какой Вы? В моем представлении Вы еще не в фокусе, я вижу тройное изображение, и у меня три разных отношения к Вам»[659]. Арбузов, побывав летом у Бабановой на даче и рассказывая об этом в письме Плучеку, с досадой отмечал постоянное присутствие рядом с Марией Ивановной «акробата», то есть ее мужа Федора Федоровича Кнорре, циркового артиста по первой профессии. «В общем, он малый симпатичный и субъективно ни в чем не виноват», – добавлял Алексей Николаевич миролюбиво[660].
Яков Варшавский вспоминал:
«Мария Ивановна с легкостью включилась в нашу мальчишески забубенную компанию, хотя была постарше и намного позаслуженней; ведь даже Арбузов был тогда начинающим: слава пришла к нему после “Тани”, и он всегда считал себя обязанным Бабановой.
Она острила и дурачилась, как все. <…> Но она не хотела быть женщиной среди нас, Еленой Турбиной среди мужчин. Она хотела быть пятым мальчишкой. И строго следила, чтобы никто не переходил границ. Если Валя позволял себе лишку, она его коротко, но ясно ставила на место»[661].
В атмосфере этого насыщенного дружеского общения, этого взаимного увлечения и возникла идея, что Бабанова возглавит театр, состоящий из бывших трамовцев. 1 апреля Гладков записал в дневнике: «Сегодня Плучек привел ко мне М. И. Бабанову для обсуждения планов нашего театра. Она была весьма проста и мила. Много шутили. Валька держался эдаким “свободным художником” и нещадно позировал. Он кажется влюбленным в нее. Она легко подсмеивалась над ним, но с симпатией. Уходя, он забыл галоши»[662].
Исидор Шток, Валентин Плучек, Алексей Арбузов, Александр Гладков. 1936.
3 апреля хлопоты продолжились. Гладков: «Днем ездил с Никуличевым в Октябрьский райсовет. Пытались уговорить районное начальство организовать театр из остатков ТРАМа. Но они относятся к этому равнодушно. Вечером звонок Бабановой»[663].
То, что мысль эта, в общем-то, бредовая, стало ясно практически сразу. «Кажется, М. И. сама не представляет, зачем ей это нужно», – пишет Гладков 5 апреля[664]. И еще через несколько дней:
«11 апреля. Весь вечер сидели Арбузов и Плучек, но вместо делового разговора обсуждали настроения Бабановой. Похоже, это был ее минутный каприз – желание создать свой театр. Плучек держится за нее, так как он сейчас работает только в школе[645] Театра Революции на ее курсе, и она покровительствует ему. Все это начинает делаться скучным. Надо было мне сидеть дома и писать, а не возиться с этим. Из всего получится анекдот»[646].
Озарение пришло через полтора месяца – как это обычно и бывает, неожиданно. Гладков описал это так:
«18 мая. Из наших последних разговоров с Плучеком как-то само вылилось решение начать по-новому строить свой театр. Но уже без компромиссов (т. е. без Никуличевых) и без свадебных генералов (т. е. без Штраухов и Бабановых). У нас есть группа актерской молодежи (Валькины и отчасти мои ученики). Алеша пока относится к этому лениво-скептически, но думаем, что и его азарт проснется. Решили завтра собрать цвет нашей актерской армии»[647].
«В час пурпурного заката, в Мерзляковском плоскогорье»
День, когда была основана Арбузовская студия, многократно описывался ее участниками. Для студийцев существовало два таких особых дня: 19 мая, день рождения студии, и 5 февраля, когда в 1941 году состоялась премьера спектакля «Город на заре». В феврале 1942 года тоскующий Арбузов, находящийся в эвакуации в Чистополе с семьей и еще несколькими студийцами и живущий мыслью о воссоединении студии, пишет Плучеку: «Кстати, 5-го мы собрались и устроили вечер воспоминаний – думали о вас, о весне»[3]. И конечно, неслучайно, что полное отчаяния послевоенное письмо студийки Людмилы Нимвицкой, в котором она умоляет Плучека взять ее на работу в театр, с особенной тоской и болью вспоминая прошедшие дни, было отправлено именно 19 мая (1947 года)[4].
Что же произошло тогда, 19 мая 1938-го, в Мерзляковском переулке, в квартире, которую снимал Валентин Плучек? Предоставим слово самим студийцам. В свойственной им иронической манере они описали этот день в пародийной поэме «Студиата», стилизованной под «Песнь о Гайавате» (очередное издание поэмы Лонгфелло в переводе Ивана Бунина вышло не так давно, в 1933 году, и, должно быть, было им неплохо известно). «Братья» и «сестры» из приводимого ниже фрагмента – это новоявленные члены студии, два «авгура» – Плучек и Гладков. В том, что они названы «почти седыми», кроется язвительное ерничанье авторов, обожавших преувеличения: на самом деле Плучеку на тот момент было 28 лет, а Гладкову – 26. Плучек к тому времени уже женился (в начале 1938 года у него родился сын Андрей), Гладков же был известен своей любвеобильностью.
Третий «авгур» – Арбузов – в день создания студии отсутствовал: он отправился на футбольный матч.
Вот как это было.