Александра Машукова – Арбузовская студия. Самозарождение театра, 1938–1945 (страница 6)

Слова, в которых не было печали, Но было нечто, что ее страшней… Менялся год. Гремел оркестр, танцы, Как аксельбант зеленый серпантин Свисал над узким вырезом жилета, А в седине сверкало конфетти. Все это было странно. На глазах Менялась жизнь, а он сидел все тот же: Живой, чуть наклонившийся вперед, С упрямым взглядом, с жадными губами… Он говорил, шутя и не шутя, Что стол похож на натюрморт Сезанна, Что найденное днем близко, не правда ль? — К подробностям Золя или Флобера. И в этом перечне чудесных сходств Не замечал пророческого сходства Всей этой ночи с тем, что им самим Уже давно звалось, с любою из ночей Веселья, что на грани катастрофы, С любым из тех пиров чумы во время, Которые с такою дикой страстью Творил всю жизнь. Да, это тоже, тоже… И зеркала, и свечи, и вино, И шум, и танцы. И сквозь это все Бессвязный, одинокий монолог. Гулячкин? Чацкий? Или Гуго Нумбах?[598] Не все ль равно? Комедия иль драма? Лирический гротеск иль фарс печальный? Не все ль равно? На сцене или здесь Средь праздника беспечного актеров? Позвякивая пальцем о бутылку, Он вдруг сказал шутливо и легко: – Вы знаете, что я придумал утром? Вот все на днях в «Известиях» прочтут, Что я фамилию меняю. Да. А что? Меняю, да! А то на самом деле Она уж слишком много стала значить. Ну, здорово? A? Что? Все засмеялись, Хоть это было вовсе не смешно, И он почти что не шутил, и это Все понимали и лишь потому Смеялись, что молчать труднее было… Год кончился и новый начался.

Стихотворение Гладкова – точный слепок реальности, отмеченный чувством обреченности, маетой дурного предчувствия. В своем дневнике ту же новогоднюю вечеринку он описывает более легко и многословно, фиксируя разные бытовые детали. Но ощущение измененного сознания, того, что автор, будто во сне, оказался вдруг внутри постановки Мейерхольда, есть и там:

«На всем празднике какой-то странный отпечаток театральности – и даже на нашем полудраматическом разговоре на фоне танцев и веселого шума. Вернулась возбужденная и неестественно лихорадочная З. Н., и они стали собираться домой. То ли я опьянел, то ли меня взволновали горькие шутки В. Э., но мне вдруг почудилось, что вся эта ночь с нашим разговором словно поставлена В. Э. в одном из его спектаклей»[649].

Ожиданием катастрофы был отмечен для Гладкова весь 1937 год. При этом он пытался что-то сделать для своего Мастера. Задумал, например, помирить его с драматургом Всеволодом Вишневским, недавно вернувшимся из Испании (два Всеволода разорвали отношения еще в начале тридцатых годов). Гладков надеялся, что если Вишневский напишет для ГосТИМа пьесу о гражданской войне в Испании и Мейерхольд выпустит по ней спектакль, то театр удастся вывести из-под удара. Параллельно сам Всеволод Эмильевич уповал на смелый план по переводу ГосТИМа под крыло военного ведомства, чем по секрету делился с Гладковым[650]. Помочь в этом деле должен был маршал Тухачевский. ГосТИМ мог бы стать экспериментальным театром Красной армии, неподвластным влиянию Керженцева. Увы, в мае 1937 года Тухачевский был арестован и в июне расстрелян. Тем же летом Вишневский и Мейерхольд действительно восстановили отношения, но на судьбу театра это повлиять уже не могло.

Государственный театр имени Всеволода Мейерхольда (ГосТИМ) у Триумфальной площади. За ним по Большой Садовой располагались Мюзик-холл в бывшем здании цирка братьев Никитиных и Театр сатиры в бывшем доме купца Гладышева. Зима 1934 года. Фото Соломон Тулес / ТАСС

Под конец года по ГосТИМу был произведен массированный залп из разгромных публикаций, начавшийся статьей Керженцева «Чужой театр» в газете «Правда» и поддержанный в дальнейшем публичными выступлениями как отдельных представителей театра (в том числе прежде работавших с Мейерхольдом, вроде актера Михаила Царёва), так и целых театральных коллективов. Было понятно, что судьба ГосТИМа решена, дело лишь за приговором.

8 января 1938 года Валентин Плучек вел занятие в училище при ГосТИМе: он собирался ставить с выпускным курсом «Живой труп» Льва Толстого. О закрытии Государственного театра имени Вс. Мейерхольда он узнал прямо во время урока:

«8 января 1938 года. Утром урок в Театре им. Мейерхольда. Прихожу к десяти часам. Подают студенты газету. Краткое сообщение о “ликвидации Театра им. Мейерхольда”. Ошеломленный ушел. Механически ходил по улицам, пришел домой подавленный. Растерянность. Клочкастые обрывки мысли. Вечером Арбузов уехал в Кинешму переделывать пьесу. Я один»[651].

По Москве тут же поползли слухи, что Мейерхольда арестовали. 12 января взволнованный Плучек прибежал с этим известием к Гладкову. Вместе они бросились звонить в квартиру в Брюсовом переулке, где жили Мейерхольд и Зинаида Райх, – телефон молчал. Дозвонились только на следующий день: оказывается, все семейство вместе с детьми Зинаиды Николаевны, Константином и Татьяной, провело два дня на даче. «Но характерно само появление слуха. Вчера и сегодня об этом говорила вся Москва», – подвел итог этих драматических дней в своем дневнике Гладков[652].

«Свадебный генерал» Мария Бабанова

21 февраля 1938 года друзей встряхнуло новое событие: закрыли ТРАМ электриков. Гладков прокомментировал произошедшее жестко: «Жалко не Плучека и Никуличева, которые своими склоками довели театр до гибели, а оставшихся без работы и в большинстве своем без надежды устроиться ребят»[653].

Конечно, два амбициозных руководителя в одном коллективе – ситуация взрывоопасная, и когда она рванет – всего лишь вопрос времени. В этом перетягивании каната сила явно была на стороне Плучека: он был моложе, одержимее, обладал настоящим даром оратора, прошел блестящую школу Мейерхольда и располагал поддержкой своих не менее одаренных, увлеченных и рвущихся в бой друзей. Впрочем, неизвестно, выплеснулись ли «склоки» руководителей ТРАМа электриков за стены клуба «Красный луч». Скорее всего, дело было вовсе не в них. Профсоюзные театры в то время закрывали повсеместно, и ТРАМы по всей стране реорганизовывали уже несколько лет: сливали с другими труппами, превращали в ТЮЗы и в театры имени Ленинского комсомола.

Через 12 дней после ликвидации ГосТИМа, 19 января 1938 года, всесильного председателя Комитета по делам искусств Платона Керженцева сняли со своего поста и отправили в почетную ссылку – руководить изданием «Большой советской энциклопедии». К этому моменту московский театральный ландшафт, еще в первой половине тридцатых пестрый, разнообразный, самобытный, оказался основательно расчищен. Кроме ГосТИМа, были закрыты МХАТ Второй (выросший некогда из Первой студии МХТ, где гениальный Михаил Чехов сыграл лучшие свои роли; в постановлении Совета народных комиссаров МХАТ Второй был назван «посредственным театром, сохранение которого в Москве не вызывается необходимостью»[654]), студия Алексея Дикого и Театр имени ВЦСПС, которым тоже руководил Дикий, Камерный театр Александра Таирова слили с Реалистическим (что привело к фактическому уничтожению последнего). Комитет по делам искусств вообще широко практиковал слияние эстетически далеких друг от друга трупп, а также «переброску» столичных театров в крупные провинциальные города ради усиления культурного уровня на местах. Так, студию Рубена Симонова объединили с Центральным ТРАМом, Новый театр Федора Каверина – с Московским художественным рабочим театром, студия Николая Хмелёва влилась в Театр имени Ермоловой, а студию Юрия Завадского отправили в Ростов-на-Дону. Список закрытых театров можно было бы и продолжить. За каждым из этих событий стояла своя трагедия, сотням театральных людей ломали судьбы, и многие из них потом вспоминали прежнюю жизнь как время наивысшего взлета.

Прошли через подобный слом и актеры ТРАМа электриков. Свое небольшое, но дорогое им дело они попробовали отстоять – ведь однажды, в 1933-м, это у них уже получилось. Вот и сейчас трамовцы надеялись, что ситуацию удастся повернуть вспять: они сочиняли письма «наверх», ходили по инстанциям. О том, как это происходило, мы знаем благодаря дневникам все того же Гладкова, принимавшего в хлопотах самое активное участие. В том числе по романтической причине: Гладков был влюблен в актрису ТРАМа электриков Тосю Школину (ее полное имя было Арефина, но все почему-то звали ее Тосей).

Алексей Арбузов. 1930-е. Архив Исая Кузнецова

Ветреный, легко переходящий от одного романа к другому, Гладков на этот раз увлекся не на шутку и, с одной стороны, боялся перерастания отношений во что-то серьезное, а с другой – вполне отдавал себе отчет в том, что происходит: «Сегодня я сам себя откровенно спросил: зачем мне нужны хлопоты с трамовцами? Уж не потому ли, что если дело выживет, то и она будет у меня под рукой»[655].

Плучека Гладков упрекал в инертности, писал, что Валентин держится барином, а Никуличев – шляпа. «А что, мне больше всех надо?»[656]

Однако план спасения ТРАМа у Арбузова и Плучека все же возник: они решили позвать руководителем театра Марию Бабанову. Эту идею обсуждали 26 марта 1938 года. Прима Театра Революции[643], одна из самых любимых актрис Москвы, уже десять лет как вынужденно ушедшая от главного режиссера своей жизни – Всеволода Мейерхольда, согласилась. Вряд ли Марии Ивановне показалось таким уж заманчивым получить «свой» театр, скорее она просто хотела помочь новым друзьям.