Александра Машукова – Арбузовская студия. Самозарождение театра, 1938–1945 (страница 5)
«8 августа 1937 года. Нет, это не “чума”. Чума – это всеобщее бедствие, одевающее город в траур. Это налетевшая беда, которая косит, не разбирая. Это как бомбежка Герники: несчастье, катастрофа. Но это несчастье не притворяется счастьем, во время него не играют беспрерывно марши и песни Дунаевского и не твердят, что жить стало веселее. Наша “чума” – это наглое вранье одних, лицемерие других, нежелание заглядывать в пропасть третьих; это страх, смешанный с надеждой (“авось, пронесет”), это тревога, маскирующаяся в беспечность, это бессонницы до рассвета, но это еще – тут угадывается точный и подлый расчет – гибель одних уравновешивается орденами других, это стоны избиваемых сапогами тюремщиков в камерах с железными козырьками на окнах и беспримерное возвеличивание иных: звания, награды, новые квартиры, фото в половину газетной полосы. Самое страшное этой “чумы” – то, что она происходит на фоне чудесного московского лета, – ездят на дачи, покупают арбузы, любуются цветами, гоняются за книжными новинками, модными пластинками, откладывают на книжку деньги на мебель в новую квартиру и только мимоходом, вполголоса, говорят о тех, кто исчез в прошлую или позапрошлую ночь. Большей частью это кажется бессмысленным. Гибнут хорошие люди, иногда нехорошие, но тоже не шпионы и диверсанты. Кто-то делает себе на этом карьеру»[638].
Друзья всегда подбираются по принципу общности – не только эстетической, но и человеческой. Все члены этой компании отличались трезвостью суждений – люди театральные, они могли пускаться в сознательный психологический политес (это искусство они хорошо освоят в будущем), но подлинную суть отношений неизменно видели четко. Несмотря на то что в тридцатые годы Арбузов, Плучек, Гладков сотоварищи общались буквально круглосуточно, их отношения не были безоблачными: были и ссоры, и борьба честолюбий, и разрывы, и примирения. Гладков и тут оказался наиболее скептичным и радикальным – он и в поздние годы не был склонен идеализировать их былую дружбу. Впрочем, объясняется это не только резкостью характера, но и тем, что главное в жизни Александра Гладкова в середине и второй половине тридцатых годов происходило не среди этих людей, а в ГосТИМе, рядом с Мейерхольдом, которому он был безгранично предан.
«Возглавить борьбу за собственное лицо театра»
Вели дневники и юные актеры ТРАМа электриков. В середине тридцатых Людмила Нимвицкая записывала свои впечатления от летней поездки театра по городам Подмосковья. Тогда трамовцы посетили Каганович (Новокаширск, ныне включенный в состав Каширы), Озёры, Коломну, Шатуру, где играли «Банкрота» Островского и «Дальнюю дорогу» Арбузова. В Коломне на празднике в честь советской конституции Мила прочла «Смерть пионерки» Эдуарда Багрицкого. В дневнике она делится впечатлениями от этих маленьких городков, записывает, что говорил о показах Плучек: «Уже третий день в Озёрах. “Заштатный городишко”, как сказал В. Ю[639]. При сравнении с Кагановичем еще больше чувствуешь прелесть его. Тут грязные широкие улицы все в песке. Ноги вязнут. Но вечером по главной улице гуляет молодежь. Причем ругаются много, особенно девушки»[640].
Афиша спектакля «Дальняя дорога» по пьесе Алексея Арбузова. Режиссер Валентин Плучек. Московский профсоюзный театр электростанций. 1935–1936.
Сцена из спектакля «Бедность не порок». Исай Кузнецов (Коршунов) и Лидия Занова. ТРАМ электриков. Середина 1930-х.
В ее дневнике появляются и рассуждения о профессии, но они пока очень робки, наивны. Впрочем, когда речь заходит об увиденном в театре, выясняется, что у юной Милы острый глаз:
«7 января 1936. Видела “Пиковую даму” в постановке Мейерхольда. Артисты Ленинградского театра. Гастроли. Впечатление громадное. Но я очень устала. Видела самого Мейерхольда. Сегодня меня поразила одна картина: в антракте стали вызывать Мейерхольда. Он сидел в первом ряду с Райх. И я видела, как при первом выкрике он начал краснеть, но не повернулся, а как-то застыл на минуту, но ему не дали сидеть, его подняли, он раскланялся, и в это время на авансцену вышли актеры. Я не смогу нарисовать этого, но картина захватывающая – весь зал стоит, громадная толпа, и у самой сцены человек с белой головой и руками, поднятыми к сцене. Это Мейерхольд. Впереди громадной толпы. Мгновенно он владел всем залом.
Самая сильная сцена графини – когда она вспоминает свою молодость. Хорошо играла артистка, и чувствуется, что Мейерхольд ставил ее с особым чувством, с особой любовью. Там отделаны каждый жест, каждое движение. Ощущаешь непрерывное удовольствие. Лиза и Томский поют неважно. Герман – важно. Очень хорошее оформление, роскошное и очень тонко, со вкусом выполненное. А как чудесно поставлены интермедии! Я сегодня прожила счастливый вечер.
<…>
30 октября [год не указан]. Была с Кириллом у Вахтангова. Видела “Принцессу Турандот”. Я никогда не видела ничего более прелестного, изящного. Если у меня не было любимого спектакля, то теперь он есть. В нем весь театр. И потом, удивительная тонкая сделанность и законченность. Это прелестная сказка. И отличаются все остальные спектакли театра Вахтангова от поставленного им! Костюмы, декорации, музыка, движения актеров, тканей…
Сколько выдумки! Там все музыкально, пластично и исполнено какой-то особой мягкости и очарования. После спектакля и я, и Кирка поймали себя на мысли, что не хочется уходить отсюда, не хочется возвращаться к Арбату, к трамваям. Со мной давно так не было. И потом, я в театре никогда так не смеялась. Мне казалось, да я была вместе с ними, я увлекалась и участвовала в их чудесной игре. Очень хорошее впечатление производит конец. Чувствуется законченность и цельность. Это у меня в первый раз…»[641]
В сентябре 1936 года, открывая новый сезон ТРАМа электриков, художественный руководитель Валентин Плучек произнес перед молодыми актерами речь. Исай Кузнецов записал ее тезисы. По ним видно, что свои театральные устремления Плучек сформулировал еще до создания Арбузовской студии. Просто в ТРАМе электриков он не мог воплотить их в жизнь. По разным причинам: его актеры были слишком молоды и ничего не умели, в ТРАМе царило двоевластие. Сам он был еще незрел как режиссер, как театральный педагог. Он еще не нашел настоящего единомышленника, сильного творчески и интеллектуально. Единомышленника, который через два года предложит написать коллективную пьесу, что поднимет их затею на иной, более серьезный уровень.
А так – установки на воспитание актера-личности, культурного человека, разбирающегося не только в своем ремесле, но и в смежных искусствах, Плучек придерживался еще в ТРАМе. Необходимость этого внушал своим ученикам Мейерхольд. Тогда же сложилась и опора на некий этический кодекс (восходящий к Первой студии МХТ и к Третьей студии Евгения Вахтангова). Все это, впрочем, было типично для молодых театральных объединений тридцатых годов.
Вот о чем говорил Плучек актерам:
«Человек – центральная фигура нашего времени – нивелирована. Общий репертуар. Режиссеры-ремесленники. Желанья и ожидание молодого здорового коллектива, сумеющего возглавить борьбу за собственное лицо театра, борьбу против нивелировки.
Соцреализм и спекуляция им (путь художника должен быть органичен).
На сегодня уровень профессионального мастерства настолько низок, что звания артистов, которые вы сейчас получили, – это звание дано вам авансом. Мы надеемся, что через год-два мы сможем назвать вас актерами всерьез. Только сейчас вы вступаете в артистическое детство.
Настоящий артист – это сумма технических навыков, которых вы не имеете, это сумма культурных знаний, которыми вы не обладаете. Все, что сделано, – лишь трамплин к созданию своего репертуара, своего стиля.
Мы призываем вас к трем задачам:
1 – неустанная забота о своем росте
2 – забота о росте театра
3 – создание новых этических форм отношений внутри театра»[642].
На свою, именно свою дорогу компания трамовцев вышла весной 1938 года. И произошло это благодаря событию отнюдь не радостному.
Глава 2
«Время работает на нас»
Закрытие ГосТИМа
Не успел закончиться страшный 1937 год, как наступивший 1938-й принес новые катастрофы. 7 января вышло постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о ликвидации Государственного театра имени Вс. Мейерхольда.
Для Арбузова, Плучека и их дружеского круга неожиданностью это, конечно, не стало. Тучи над Мейерхольдом сгущались уже несколько лет, и к зиме 1937–1938 годов кампания по уничтожению его театра, объявленная председателем Комитета по делам искусств Платоном Керженцевым в рамках борьбы с формализмом, достигла апогея.
Еще за год до закрытия ГосТИМа, в январе 1937-го, Александр Гладков написал стихотворение о том, как встречал Новый год вместе со Всеволодом Эмильевичем, его женой Зинаидой Николаевной Райх и другими артистами. Праздник в ГосТИМе вышел невеселым. Мейерхольд тогда пошутил, что пора бы ему дать в газету объявление о смене фамилии, слишком уж много она стала значить.