Александра Ланина – Злотов. Охота на беса (страница 4)

Он дал Насте слово жить и намеревается его сдержать.

Узы помогли ему в этом. Конечно, первый год он потратил только на то, чтобы научиться их сдерживать: не просыпаться ночью от боли в груди, не давать разгореться белому пламени на пальцах, не светить глазами, как филин – все это потребовало неимоверных усилий. За тот год Федор привык его оберегать от любых волнений, ловить под локоть, отвлекать разговорами, потому и до сих вел себя заметно вольно; впрочем, Арсений его не осаживал. Позже он освоил некоторые приемы Уз, которые видел сам или о которых слышал, и применял их – спасая себя, Федора или тех, кто рядом.

Иногда он удивлялся, почему никто этого не замечает. И сам же себе отвечал: потому что Узами принято хвастаться. Архонты на поле боя появляются в ореоле белого пламени, дворяне из Большого круга шутки ради зажигают на ладони белые огоньки, на виду у всех зачаровывают пули, позволяют светиться глазам, чтобы дамы восторженно ахали. А если каптенармус Злотов из боев выходит без единой царапины – так что ж с того? Видать, Бог его бережет. А что стреляет без промаха – так поглядите, сколько он времени на полигоне проводит, даром что в очках. А что силы в нем, маленьком и узкоплечем, немеряно – так разве ж один он такой, вот дед у меня был…

Арсений усмехается и кивает сам себе. Иногда лучший способ спрятать что-то – положить на видное место.

Федор рядом с ним кряхтит и переступает с ноги на ногу, нарочито скрипя сапогами. Злотов чуть поворачивает голову в его сторону, без слов спрашивая, в чем дело.

– Как дальше-то? – задает Федор мучающий его вопрос. Арсений пожимает плечами.

– Как и планировали. Это ничего не меняет. – Он снова щурится, по-птичьи наклоняет голову вбок. – Но попасть к Горину будет сложнее.

– Чегой-то? – хмурится Федор.

Арсений вздыхает. Федор никогда не был в Петербурге и про дворян знает мало – обычный крестьянин, до армии он их и встречал-то, должно быть, только когда они заезжали в гости к его хозяевам, а в армии различия между кругами всегда немного стираются, хоть и не до конца. В сложных взаимоотношениях дворянских родов в мирное время он не разбирается вовсе.

Впрочем, это не проблема. Федор внимательный, быстро учится, схватывает на лету – за то Арсений его когда-то и выделил. А еще он отлично умеет заводить связи, пошел бы в купцы, цены б ему не было, состояние сколотил бы в два счета. Но у Федора – своя история, и ему купеческая жизнь не нужна так же, как Арсению – хвалиться новообретенными Узами.

– Горин – светлейший князь, Архонт, приближенный к самому императору. Говорят, он возглавляет Седьмое отделение Тайной канцелярии и дружен с цесаревичем Александром. А я – князь из Малого круга, унтер-офицер с Кавказа, – поясняет Арсений. – Я не могу запросто появиться на пороге светлейшего князя, даже несмотря на давнее знакомство.

Федор кивает, сосредоточенно хмурясь. Как все было бы просто, если бы можно было заявить об Узах, снова с досадой думает Злотов. Седьмое отделение занимается Узлами, с натяжкой это можно было бы принять за предлог, написать Горину, попросить встречи и уже там рассказать… важное. То, что кажется ему даже важнее Узла.

Нельзя.

– И что ж теперь? – спрашивает Федор.

Арсению пока нечего ответить на этот вопрос – даже себе.

– Придумаю, – говорит он. – Знаешь ведь, шансы всегда есть. Надо их только дождаться.

– Времени-то чуть, – с сомнением возражает Федор. – Успеете ли, вашблагородь?

Успеет ли? Два месяца – мало. Для того, что он заготовил роду, хватит, а для остального? Да и есть ли то остальное? Иногда Арсению кажется, что он все придумал себе, и именно для этого ему нужен Горин – поверить свои выводы чужим разумом. Федор здесь не помощник: во всем, что касается Насти, он еще более предвзят, чем сам Злотов. А то, что хочет рассказать Горину Арсений, с Настей связано напрямую.

Точнее, с ее смертью. И со смертью еще некоторых дворян.

Значит, он должен успеть. И если шансы не потрудятся появиться сами – он их создаст.

Небо над городом снова набухает серыми дождевыми тучами, Арсений бросает на них короткий взгляд и выпрямляется.

– Пойдем обратно, – зовет он Федора.

Не отвечает на вопрос – но Федор слишком много времени провел рядом с ним, чтобы не понять все самому.

Глава 2

Княгиня Алевтина Алексеевна Злотова сидит у окна, нервно комкая в пальцах кружевной платок.

За окном постепенно темнеет; в августе темнота день за днем наступает все раньше, и каждый день эта темнота дает ей надежду: не сегодня. И все же она день за днем вздрагивает, стоит вдалеке послышаться топоту копыт.

Что за досада.

Княгиня поджимает губы и отворачивается от окна. Бездумный взгляд скользит по комнате, пока не достигает портрета Владимира Злотова – ее почившего мужа. Алевтина Алексеевна зло сжимает губы и встает, подходит к портрету, всматривается до рези в глазах, словно ищет в мазках краски ответ.

«Почему, Володя? – хочет она спросить. – Почему ты этого не предупредил?»

Этого. Не смерти своей, конечно, хотя старший князь Злотов казался разумным человеком и на седьмом десятке должен был бы сознавать, что рано или поздно придется отойти к Богу. Но этого – почему он не предусмотрел этого? Того, что все его наследие достанется тому, кого они все согласились забыть?

Княгиня резко отворачивается от портрета и возвращается к окну. Ее черное платье колыхается, шелестит в тишине комнаты; дни траура уже прошли, сорок дней со смерти Владимира минуло, но она его не снимает. Не по мужу она носит траур – а по своей жизни, которой, спокойной и беззаботной, она предчувствует, приходит конец.

Но как он мог все же? Владимир, такой рассудительный, обстоятельный, так легко ее слушающий – почему он не оставил завещания? Ведь она же просила, просила его: оставь старшинство Андрюше, он справится, посмотри же сам, какой вырос красавец, первый жених Петербурга, его в лучших домах привечают, уж не опозорит род-то!.. Владимир кивал согласно и – не писал завещания, словно ждал чего-то. И вот – дождался.

Может, на Его императорское величество надеялся, на его злость? Его трудно осуждать за это – все они на злость императора надеялись. Конечно, она и роду аукнулась, после того досадного происшествия их долго не звали ни на приемы, ни на балы, даже соседи опасались наносить визиты; но видит Бог, Алевтина Алексеевна готова была заплатить такую цену, лишь бы все хорошо с Андрюшей было. Со временем соседи страх растеряли, и Злотовы вернулись на балы, а Андрей пристроился на хорошее место в Петербурге, чиновником не из последних, с перспективами, и Алевтина Алексеевна уж поверила было, что все закончилось хорошо…

Только, как оказалось, не закончилось. И император что-то не спешил явить свой гнев, и Владимир не оставил завещания. Княгиня до сих пор помнит, как побледнел Андрей, когда выяснилось, что завещания нет, как сидели они рядом, не размыкая рук, и не могли успокоить друг друга.

– Да, может, еще обойдется, мама… – нерешительно говорил ей Андрей, когда после похорон собрался в Петербург на свою службу.

Алевтина Алексеевна смахнула уголком платка слезу и только вздохнула. Она предчувствовала, что не обойдется.

…Перестук копыт в очередной раз звучит за окном, и княгиня замирает посреди комнаты, не дыша. Все ближе и ближе; неужели к ним? Неужели на этот раз – все-таки к ним, и Бог не даст им еще одного дня передышки?..

– Барыня… Барыня, прибыл. – Марфа стоит на пороге, смотрит на хозяйку растерянно, и княгиня берет себя в руки. Не к лицу так распускаться, чай, не дворовая девка, потомственной дворянке пристало всегда держать лицо.

Алевтина Алексеевна выпрямляется и, не глядя, разглаживает платок в руках.

– Проводи в голубую гостиную, – распоряжается она. Марфа приседает в поклоне и убегает.

Княгиня дает себе две минуты спокойствия – и идет следом. Теперь, когда нет Владимира, ей надлежит самой принимать удары судьбы.

И возможно, у нее это получится лучше, чем у него.

Он сидит в гостиной на краю кресла – неуместный среди нежно-голубых стен и белых расшитых цветами обивок, черный, держит на колене такую же вызывающе-черную шапку. Когда княгиня входит, он разворачивается, окидывает ее взглядом невзрачно-серых глаз и только затем неподобающе медленно поднимается.

– Здравствуйте, матушка.

Голос у него изменился, стал глубже, сильнее, но оттого, что говорит он негромко и без эмоций, даже такой голос кажется невыразительным. Да и сам он изменился, конечно, за столько-то лет – возмужал, загорел, черты лица по-мужски затвердели. Но глаза остались прежними, равнодушными и стылыми, как болото зимой, и смотрят все так же в сторону – как смотрели они на нее все пять лет его невыносимого детства.

Алевтина Алексеевна надменно приподнимает подбородок, подходит к дивану и, только опустившись на него и устроившись со всем удобством, отзывается:

– Здравствуй, Арсений.

Тот вновь опускается в кресло, пристраивает свою шапку на колено и молчит – лишь смотрит, словно ждет, что она начнет разговор. Княгиня не собирается этого делать, ведь он сам зачем-то приехал в поместье, потревожив ее, не соизволил даже дождаться, когда она переедет обратно в Петербург; поэтому она тоже молчит. Минуты молчания длятся и длятся, Алевтина Алексеевна постепенно начинает нервничать: под его равнодушным взглядом ей неуютно. Словно ее уже нет, и все, что сейчас происходит, для него – пустая формальность.