Александра Ланина – Злотов. Охота на беса (страница 2)

Ризенбах, как и все в Комиссии, явно в курсе этого старого дела – со всех сторон Злотову достаются неприязненные взгляды, а его непосредственный визави и вовсе не старается скрывать пренебрежение. Черная унтер-офицерская форма Арсения дает ему для этого все основания.

Злотов равнодушно молчит. Пауза затягивается, но его это не трогает.

Ризенбах сдается первым: ерзает в кресле, рассерженно хмыкает – и тем не менее достает из верхнего ящика стола увесистую папку, а к ней прилагает опись.

– Вам следует расписаться в получении документов рода, князь.

Арсений принимает папку, раскрывает ее и, положив лист с описью слева, перед глазами, приступает к чтению. Ризенбах возмущенно выдыхает, следя, как Злотов медленно и спокойно скользит взглядом по строчкам. Должно быть, немногие из новообретенных глав родов действительно читают эти документы прежде, чем расписаться в описи: публичные сделки, сведения о финансах, залоги, долги и ссуды, имущество рода – для большинства это лишь скучные столбики цифр и наименований. Арсений не без оснований считает такую беспечность губительной и не позволяет ее себе ни на службе, ни в жизни.

Поняв, что князь Злотов не собирается покидать кабинет до тех пор, пока подробнейшим образом не ознакомится с документами рода, Ризенбах снова хмыкает. Сделать он ничего не может: согласно Порядку, новый старший в роду должен ознакомиться с документами – на случай, если они его не устроят и он решит отказаться от этой чести. Злотов рассеянно задается вопросом, бывало ли уже такое. После крестьянской реформы многие дворянские рода стремительно беднели, не справившись с новой экономической реальностью, и далеко не каждый смог бы потянуть такую ношу.

– Смотрю, в вас все еще сильны интендантские привычки, Арсений Владимирович, – наконец высказывает свое недовольство Ризенбах – едко, зная, какой укол наносит этим напоминанием.

– Комиссарские, – негромко поправляет его Злотов, не поднимая глаз от бумаг, медленно перекладывает листы. – Когда я служил в Петергофском полку во время Крымской, Главного интендантского управления еще не было – были комиссии комиссариатского департамента.

Ризенбах уязвленно поджимает губы, но разговор не продолжает – может, не знает, что сказать, а может, не хочет затягивать пребывание неприятного собеседника в своем кабинете. Злотова его мотивы не трогают так же, как и неприязнь, и высокомерие. Он пробегает взглядом очередной лист и перекладывает его в конец папки.

На то, чтобы хотя бы бегло ознакомиться с документами, у Злотова уходит полтора часа. Чиновники Комиссии раздраженно шепчутся между собой, Ризенбах пару раз встает и выходит из кабинета, затем возвращается – Арсений отмечает это краем внимания и снова сосредотачивается на документах. Когда он наконец закрывает папку и, положив опись поверх нее, просит перо и чернила, из всех углов кабинета раздается несдержанный вздох.

Это только начало, усмехается Злотов про себя.

– Я хочу ознакомиться с родовым древом, – говорит он по-прежнему негромко, и перо в его руке задумчиво зависает над описью.

Ризенбах давится вдохом и разгневанно кашляет. Злотов поднимает взгляд и вопросительно наклоняет голову.

– Вы должны понимать, – с нажимом наконец произносит Ризенбах, – что это невозможно.

Арсений и впрямь понимает. Родовое древо – самый важный документ рода, да и не только рода – всей империи, потому он и хранится в Комиссии, держать такую реликвию в частных домах запрещено под страхом смерти. Смотреть на него, кроме высших чиновников Комиссии и императора, дозволено только старшему в роду и то – не по прихоти, а по чрезвычайной необходимости. Конечно, в родах держат копии древа, но все они неполные, дающие представление только о главных ветвях и межродовых связях. Полное же древо часто содержит большие сюрпризы – и о связях, и о наследниках, и о ветвях.

– Я принимаю старшинство в роду, – все так же негромко поясняет свою позицию Злотов. – Согласно Порядку, я имею право перед этим ознакомиться с древом.

Он знает, что прав, как знает это и Ризенбах, и все в Комиссии. Нигде в Порядке наследования, передачи и установления старшинства в дворянском роду не указано, что глава, который пробудет в должности всего два месяца, не имеет права посмотреть на родовое древо. Однако Ризенбах, очевидно, не собирается следовать Порядку – конкретно в случае князя Злотова.

– Ваше старшинство временно. И учитывая ваши наклонности, – Ризенбах с намеком выгибает брови, – Комиссия не считает возможным допускать вас к реликвии.

Ожидаемо. Арсений чуть щурится сквозь очки – глаза устали от мелкого почерка писаря, который занимался документами его рода.

– Я прошу письменный отказ, – говорит он.

Ризенбах неприятно улыбается.

– Вы его не получите.

– Я буду жаловаться, – продолжает Арсений – негромко, ровно, в противовес торжествующему Ризенбаху.

– Пожалуйста. – Чиновник широко поводит рукой и удовлетворенно откидывается на спинку кресла. – Жалобы на решения Комиссии принимает ее председатель, в особых случаях – сам император.

Арсений опускает взгляд, смотрит на опись, на девственно чистый лист там, где должна стоять его подпись. Не в первый раз за прошедшие в дороге с Кавказа дни он задается вопросом: нужно ли ему это? Тринадцать лет для него собственная фамилия была всего лишь сочетанием букв, как и приставка «князь», род платил ему тем же – полным забвением. Так нужно ли это сейчас?

Нужно ли это, Настя?..

В груди толкается – горячее, жесткое, недовольно ворочается с боку на бок, тесня в сторону сердце, по жилам ртутью растекается болезненное тепло, и весь мир вдруг отзывается ему такой же горячей пульсацией. Арсений прикрывает на миг глаза, усилием воли усмиряет этот огонь. Еще одна привычка, которой он обзавелся вдали от Петербурга.

Должно быть, таков ответ на его вопрос.

– Мне не по чину тревожить председателя и тем паче – самого императора, – с обманчивым смирением говорит Злотов и вновь поднимает глаза. – Как офицер действующей армии, я обязан направлять свои жалобы собственному начальству. Полагаю, князь Барятинский сам обратится и к председателю Комиссии, и к Его императорскому величеству, если сочтет нужным.

Ризенбах бледнеет. Имя генерал-фельдмаршала князя Барятинского, шефа 80-го Кабардинского пехотного полка, одно из самых известных в Петербурге. Известен и его крутой нрав: как и большинство военных, к гражданским чиновникам он относится с пренебрежением, а когда они начинают конфликтовать с интересами представителей его полка, и вовсе впадает в ярость. И здесь уж неважно, о ком идет речь – о старшем унтер-офицере Злотове, о штабном писаре или же о высшем офицере штаба. Учитывая его заслуги, в схватке с князем Барятинским даже привилегированная Комиссия по контролю и укреплению Уз на благо империи, бывшая в прямом подчинении императора, не имеет никаких шансов.

Арсений щурится, наблюдая, как Ризенбах постепенно осознает последствия такой жалобы. Дело ведь не ограничится ею – если бы. Князь Барятинский обратится к председателю Комиссии, тот, скорее всего, доводить до обращения к императору не решится и поспешит уладить вопрос. Злотова допустят к его родовой реликвии, а генерал-фельдмаршалу предъявят виновника всех бед – надворного советника Ризенбаха. Не пройдет и недели, как Ризенбаха отправят в отставку, в лучшем случае – на почетную пенсию, а его место займет наиболее прыткий из претендентов. Скамейка желающих занять столь лакомую должность всегда очень длинная, сидят на ней не последние люди империи, и все они только и ждут, когда под очередным чиновником зашатается стул – а под Ризенбахом сейчас его кресло не шатается, а грозит обратиться в пыль.

Под равнодушным взглядом Злотова Ризенбах откашливается, с трудом возвращая себе самообладание, и выпрямляется, затем встает, тяжело опираясь ладонями о стол.

– Обождите немного, князь, – просит он совсем другим тоном, направляясь к двери грузным шагом – от каждого взвизгивает паркет и подрагивают стекла.

Видишь, Настенька. Нет у опального князя Злотова ни связей, ни положения, и даже в дворянском собрании его род находится всего лишь в Малом круге – бесконечно далеком что от Большого круга, что от Архонтов. Зато он хорошо понимает, как работает бюрократическая машина, и знает, как заставить ее служить себе. Не важнее ли это всех Уз вместе взятых?

Арсений возвращает взгляд к бумагам и, окунув перо в чернила, ставит свою подпись на документе.

Мысленно он повторяет: это только начало.

*

Когда Злотов наконец покидает Комиссию, дождь уже кончился. Воздух плотный, душный, тяжелые облака недвижимо нависают над городом, прижимая его к земле; брусчатка мокро блестит, и так же мокро блестят обвисшие листья деревьев – слабый ветер даже не пытается их тронуть и высушить. Арсений, закрыв за собой дверь, на несколько секунд замирает, потом поправляет очки и неспешно спускается по лестнице.

Федор, денщик, прикорнувший у ее подножия, вскидывается, стоит ему только услышать стук металлических набоек по камню, и, когда Арсений сходит на тротуар, сразу вырастает рядом.

– Как, вашблагородь? – гудит он, заглядывает обеспокоенно под козырек шапки – точно такой же, как у него, с серебряным значком «За отличие» поперек тульи.