Александра Кузнецова – Время сломанных мечей (страница 2)
Из леса выходили двое – мужчина и женщина. Несмотря на седину волос и морщины на лицах, выправка, а паче того – дорогая одежда, выдавали в них военных, людей благородных.
Ана заговорила, стараясь унять внезапную дрожь в голосе:
– Ну, надо же. Сами явились. А мои люди уже настроились на охоту…
– Отпусти их, Ана. – Мужчина был высок, с благородным лицом, и в целом казался человеком, сильным телом и духом; одет он, как и его спутница, был в доспех с отличительным знаком – орел над сердцем – таким же, как и у самой Аны. – отпусти, мы сдаёмся.
– Не сдаетесь, – резко возразила Ана. – Это я вас поймала. Солдаты, сюда их. Пусть деревенщина посмотрит, что бывает с врагами короны.
Женщина засмеялась – горько, невесело.
– Это мы-то враги? Его величество, видимо, совсем ослеп, если не видит, какую кровавую бестию пригрел у себя под боком. – пока ей связывали руки за спиной и силком ставили на колени перед Аной, она оглядела побоище; в глазах женщины отразилась невыносимая боль. – Ты поступаешь, как зверь, Антида. Ты недостойна…
– Заткнись!
– Мы сделали, как ты хотела, Ана. – мужчина с мольбой смотрел на нее снизу вверх. – Мы пришли, мы готовы к смерти. Отпусти людей. Перестань зверствовать. Ты же не такая…
– Не тебе говорить, какая я! – ее голос прозвучал чуть выше, чем она хотела. Она отвернулась, силясь успокоить слишком быстро бьющее в ребра сердце.
Слишком долго она этого ждала. Слишком долго. Поэтому и волнуется.
Или?..
Она выпрямилась. Ею вновь завладело спокойствие; в конечном итоге, все эти годы, все ее действия, все шло к этой минуте.
И она не позволит никому ее испортить.
– Приговор.
В протянутую руку лег тугой свиток. Не обращая больше ни на кого внимания, она принялась читать:
– «Именем Всего Эдоса в лице единственного короля Матиаса Третьего, повелеваю: за злодеяния, совершенные Коулом и Катриной Морри, против короля, против Эдоса, против народа, приговорить их к немедленной смерти рукой и желанием генерала армии Эдоса Антиды Морри. Приговор исполнить незамедлительно при поимке злодеев, способом, избранным генералом, со свидетельствованием – гербовыми перстнями казненных.»
Крестьяне зашевелились, перешептываясь. По взгляду Аны солдаты достали мечи из ножен. Для острастки – и крестьяне поняли намек.
Во время зачитывания приговора пленные генералы не дрогнули ни единым мускулом. Словно были готовы к этому. Даже стоя на коленях, они казались выше остальных.
Ана отдала свиток солдату. Помолчала немного, собираясь с мыслями.
– Казнь через повешение. Хватит с меня на сегодня отрубленных голов.
Женщина, Катрина, смерила ее холодным взглядом.
– Как прикажешь, дочка.
Ану передернуло.
– Не смей меня так называть!
– Кэт… – Коул попытался успокоить свою спутницу, но она, кажется, находила забавным злить своего палача.
– Ох, простите, генерал, что посмела вас разозлить. Но ты права. Моя дочь, моя Ана – умерла, тогда, больше десяти лет назад. А ты – не она. Ты чудовище. – женщина засмеялась – хрипло, безумно. – От нее у тебя только глаза. Но у моей малышки были теплые глаза. А не такие ледышки, как у тебя.
– Солдаты, выполнять! – Ана была в ярости; стараясь не выдавать своих чувств, она рявкнула: – этих – вешайте. И не забудьте перстни. Деревенских – сжечь.
– Нет! – Коул задергался, пытаясь выпутаться. – Ана, нет! Мы же пришли к тебе, не тронь их!
Ана не слушала. День, который должен был стать ее триумфом, почему-то отзывался тупой болью – в голове и сердце. Услышав за спиной треск разгорающегося пламени и крики людей, она заспешила прочь – на другой конец поля, к верному коню, к припрятанной бутылке лучшего во всем Эдосе вина.
Она взяла ее, чтобы отметить свершение мести. Но сейчас она нужна была ей, чтобы забыться.
Она не запомнила, сколько прошло времени, наверное, все должно было бы уже закончиться. По крайней мере, крики сгораемых заживо людей смолкли, как и запах жженного мяса и тряпья растворился в воздухе. Кто-то пришел, доложил об исполнении приговора, но это ее на удивление мало тронуло.
Солнце, невидимое за дымом костров, начинало припекать, когда генералу пришло письмо об окончании войны…
***
…А чуть раньше, где-то на другом краю мира, в маленькой горной деревушке, происходило не менее значимое событие. Правда, значимое только для одного маленького мальчика…
Дверь в дом была открыта – кажется, здесь не ведали страха ночных непрошеных гостей. Легкий предутренний ветерок колыхал занавеси, отгораживающие постель, на которой мирно досматривали сны взрослые, от остального пространства комнаты – из которой и состоял весь небольшой, но ладно сколоченный домишко на берегу крошечного озера. От воды тянуло сыростью, над ней тянулся тонкой вуалью туман, стремительно тающий под строгим взором поднимающегося из-за опушек деревьев солнца…
Так вот. Дверь в дом была открыта.
Жителям этого дома – да и всей этой деревушки – нечего и некого было бояться, ведь они, как и остальные жители окрестных деревень и городов, знали: самое страшное – позади. Их ждало время мира.
И оттого так сладок и беспробуден был их сон – ни ветки деревьев, изредка стучавшие заскорузлыми стариковскими пальцами по оконному стеклу, ни крики ранних птиц, ни шелест осенней листвы, изредка поднимаемой шаловливым ветром на крыльцо – ничто не могло нарушить этого сна.
Однако не всем спалось в это безоблачное раннее утро.
На большой, свежевыбеленной печи свернулся калачиком светловолосый паренек лет семи. К груди он прижимал, как самую большую ценность, деревянную статуэтку, покрытую осыпавшейся позолотой, казавшуюся в этом простом домишке до странности вычурной.
А рядом с мальчишкой было еще одно ложе – пустое.
Любопытство – и детская непосредственность – та самая сила, что двигает детей на их маленькие открытия и даже подвиги. Им еще не знакома усталость трудового дня, а каждый миг таит в себе столько интересного, что уж точно не до сна!
Маленький мальчик проснулся очень рано – даже раньше солнца. Долго вертелся, пытаясь заснуть, но тщетно – на печи было слишком жарко, холодно, твердо, мягко… В конце концов он покинул свою кровать и отправился навстречу приключениям.
Он не хотел выходить на улицу – но дверь была открыта, а последние звезды на пока еще темно-синем небе так и манили… В конце концов он сдался и, то и дело оглядываясь на родителей, выскользнул за порог.
На улице было свежо – ночь еще не передала свои права, хотя на востоке уже зеленела полоска зарождавшейся зари. Малыш замер на ступеньке, открыв рот – столько звезд он еще никогда не видел! Бархатистое небо было усыпано ими, словно жемчужинами. Некоторые мерцали, переливались – от холодного синего до изумрудно-зеленого; а были и такие, что сияли алым светом. То тут, то там небо прорезали ярко-белые всполохи – это жемчужины отрывались и пропарывали собой иссиня-черную ткань самого мироздания, исчезая в ее складках до того, как малыш успевал понять, что произошло.
Так продолжалось долго – звезды падали, малыш же, зачарованный красотой, пытался их нарисовать – в том самом моменте, в полете – неумело, левой рукой орудуя угольком на клочке бумаги – все это было оставлено им здесь вечером. От ночной росы бумага размокла, и мальчик ненароком оставлял царапины на бумаге, злился, начинал заново…
К тому моменту, когда солнце показалось из-за леса, в крошечном палисаднике у крайнего дома возле пруда были разбросаны десятки листов – и на каждом – падающие звезды: большие, маленькие, яркие и тусклые… И посреди этого буйства дремал маленький мальчик – свернувшись калачиком, прижимая к себе кусочек угля, заменивший ему карандаш в этом нелегком деле.
На каждом листе коряво, детским почерком, было подписано: «Р. А».
Утро полностью вступило в свои права. Двери во всей деревне были открыты.
Каждый чувствовал себя в безопасности.
***
Если сидеть тихо, то его никто не найдет.
Главное, чтобы бешено колотящееся сердце не выдало. И не дышать. Тогда эти страшные ноги, обутые в блестящий металл, уйдут. И грозное оружие не будет нависать над его головой так явственно, так близко…
Так думал Рик Аменгор, спрятавшийся в широко разросшемся кусте смородины. По рукам ползли, щекоча кожу, десятки муравьев. На тыльной стороне ладоней уже вспыхивали красные точки; но лучше терпеть боль от укусов, чем быть пойманным. Тогда-то ему точно несдобровать.
Ноги, наконец, тронулись с места и скрылись из зоны видимости. Рик позволил себе короткий вздох: это было близко. Слишком близко.
– Ри-и-ик! – прорезал знойную тишину недовольный голос. – Выходи, я сдаюсь!
Губы Рика растянулись сами собой в самодовольной улыбке. Он выпрямился, щурясь от нахлынувшего со всех сторон солнечного света.
– Ну ты и дурень, Ник. Не умеешь играть в прятки?
Его брат стоял неподалеку, обиженно надув губы. В руках – грозное оружие: проржавевшая рукоять меча.
И неважно, что оружия нет. Зато обувь – всамделишная, рыцарская! Ноги мальчугана утонули в металлических, правда, тоже ржавых, остроносых ботинках. Ноги в них у него практически не гнулись, но их наличие придавало весу простой детской шалости.
Но прятки – игра серьезная. Тут важна достоверность.
– Мы же договаривались – смородину не трогать! – недовольно пробурчал Ник.
– Неа.
– Да. Вечно ты хитришь, Рик!