Александра Кузнецова – Это мой ребенок, дракон! (страница 5)

Я вышла из таверны в густые сумерки. Ветер с моря утих, но холод никуда не делся — забирался под платок, щипал уши.

Плотнее закутавшись в платок, я понеслась к кладбищу. Цветов у дороги, конечно, не было, рано еще. Но свекровь проверять не будет. Она редко бывала на могиле сына, я и припомнить не могла, когда. На праздник почтения разве что.

Впервые я задумалась, отчего она так спокойна. Редко вспоминает единственного сына, не плачет ночами. Я с тех пор, как увидела малыша, дышать без него не могу. А она есть, спит, треплет языком с торговками, как ни в чем не бывало.

Если б не могила мужа, я бы и вовсе засомневалась, был ли он когда-нибудь или это просто сны.

Деревенское кладбище лежало за низкой каменной стеной на краю деревни, там, где заканчивались огороды и начинался пологий склон к реке. Место было тихое, продуваемое и вечно сырое — даже летом. Я толкнула скрипучую калитку и вошла.

Могилы стояли тесно. Деревянные резные доски, потемневшие от дождей, некоторые совсем вросли в землю. У богатых — каменные плиты с именами, у бедных — просто холмики с табличками, которые размывало каждую весну.

Я остановилась у таблички с именем Рольф Грау.

Холмик еще не успел осесть, но уже зарос жесткой бурой травой. Табличка выцвела, буквы едва читались.

Я присела на корточки, выдернула пару сорных стеблей, подровняла холмик руками, утрамбовала землю у основания таблички, чтобы не заваливалась. Руки сразу стали грязными, но это было даже кстати.

И все это время я ждала, что почувствую хоть что-нибудь. Горе, тоску, благодарность — что угодно, что полагается чувствовать жене на могиле мужа.

Ничего.

Я смотрела на его имя и не могла вспомнить лица. Всплывали куски: тяжелые руки с широкими ногтями, щетина на подбородке, запах — кислый, хмельной, как из бочки с забродившим суслом. Кажется, он много пил.

Вместо памяти лишь обрывки.

Темная кухня. Рольф сидит за столом, перед ним пустой кувшин и опрокинутая кружка. Лужа на столе. Я стою у двери и боюсь войти, потому что он смотрит мимо меня стеклянным взглядом, а это значит — лучше не подходить, лучше не говорить, лучше вообще не дышать. Свекровь за моей спиной подталкивает вперед: «Чего встала, подай мужу ужин!» И он поднимает голову, и в его глазах нет ничего — ни зла, ни любви, ни даже узнавания. Пустота. Как будто я — мебель.

Я моргнула, и видение растаяло.

— Прости, Рольф, — сказала я зачем-то. — Я тебя не помню. Но если у нас с тобой был сын, то приди ко мне во сне, расскажи про него.

Ветер шевельнул бурую траву на холмике, будто ответил. А может, просто ветер.

Я вышла с кладбища, аккуратно притворив калитку, и побрела домой. Теперь торопиться было некуда — пусть свекровь думает, что я долго сидела у могилы и горевала.

Сама я на ходу думала о завтрашнем дне.

Документы за пазухой грели душу. Жаннетта Морель, няня с рекомендациями и опытом.

Завтра мне нужно уйти, чтобы свекровь не хватилась сразу, не побежала искать, не подняла шум. Значит, нужен повод.

В дом я вернулась так поздно, что свет уже не горел. Свекровь дремала у камина, закутавшись в одеяло, но, услышав меня, встрепенулась. На столе стояла ее пустая плошка, тщательно выскобленная.

— Ты долго, — буркнула она, не повернув головы. — Я есть хотела, ждать не стала. Каши не осталось, сама виновата.

Раньше меня бы это задело. Бывало, от обиды щипало в глазах, и я отворачивалась к стене, чтобы свекровь не заметила. Но сегодня внутри было тихо и спокойно.

— Ничего, матушка, — сказала я ровным голосом. — Я у могилки посидела, яблоко нашла в кармане, перекусила.

— Яблоко она нашла, — передразнила свекровь. — Откуда яблоко-то? Купила небось?! Я тут горбачусь, спину ломаю, а ты за моей спиной…

— Дичку! Дичка эта, старая.

Свекровь сплюнула и отмахнулась.

— Посуду помой, совсем порядку в доме нет.

Я молча собрала ее плошку, ложку, кастрюльку, кружку из-под отвара и вышла во двор. Вода в кадке подернулась тонкой коркой льда. Я разбила ее кулаком, сполоснула посуду и тщательно вытерла тряпкой. Руки покраснели, но я почти не чувствовала холода.

Я вернулась и поставила чистую посуду на полку. Свекровь уже легла в кровать и храпела там.

Я прокралась к лестнице на цыпочках, ступая по тем половицам, которые не скрипят — за три года я выучила каждую. Третья от стены, потом сразу пятая, потом у самой стенки до лестницы. Наверх — пропуская вторую ступеньку и предпоследнюю.

Я разделась до нижнего платья, забралась на мешок, подтянула лоскутное одеяло к подбородку и продолжила размышлять, как быть.

В том виде, что я на базаре торгую, в особняк идти нельзя. На порог не пустят. А в летнем платье я и половину дороги не пройду, замерзну.

Купить новое не на что, украсть грешно.

Что, если соврать, что меня обокрали? Нет, врать в глаза я не умела.

Я так и не успела ничего придумать — на меня накатил тяжелый сон.

Глава 3

Проснулась я от крика первого петуха и несколько минут лежала с открытыми глазами и колотящимся сердцем.

Проспала! Как глупо получилось. Нужно было все продумать, собраться, а теперь и времени нет. По счастью, снизу доносилось мерное сопение свекрови.

Я осторожно откинула одеяло и села, стараясь не шуршать. Ноги коснулись ледяного пола, и я замерла, прислушиваясь. Свекровь всхрапнула, перевернулась.

Первым делом я сунула руку за пазуху. Бумаги были на месте, и мне сразу стало чуть спокойнее.

Одевалась я на ощупь. Нижнее платье, сверху черное шерстяное траурное. Оно было приличного качества и в хорошем состоянии. Свекровь быстро смекнула, что мой траурный облик отпугивает покупателей на рынке, и велела его снять и не надевать больше. Продать хотела, но только мало оно всем было, больно я худая оказалась. Так оно и пылилось у меня, ждало своего часа.

Из-под мешка я вытащила белый передник. Я шила его две недели назад на смену старому — аккуратно, мелкими стежками, по вечерам, когда свекровь засыпала.

Наскоро собравшись, я прихватила плетеную корзинку и подошла к темной лестнице. Вот где понадобится все мое везение.

Первая ступенька. Вторую пропустить. На третью наступить у самой стенки, где не скрипит. Четвертая.

На пятой я чуть качнулась, корзинка задела перила. Звук был негромкий, но в утренней тишине он показался мне оглушительным.

Я замерла, аж дышать перестала. Свекровь всхрапнула, булькнула горлом и снова засопела ровно.

Я выдохнула и спустилась до конца.

У двери я остановилась еще раз. Посмотрела в темноту комнаты, туда, где угадывался силуэт свекрови под одеялом. Сколько лет я просыпалась в этом доме, ела пресную кашу, пила горький отвар, терпела клюку и окрики? Сколько считала, что заслужила это, что так и надо, что другой жизни для меня нет.

Как дальше ни сложится моя жизнь, что мне ни выпадет, я не вернусь обратно никогда. Эта мысль поразила меня, словно молния, а потом на лице сама собой появилась улыбка.

Все. Меня уже не догнать.

Засов на двери я отодвинула одним движением — плавно, без рывка. Дверь отворилась, и в лицо ударил холодный воздух. Свежий, чистый, без запаха прогорклого масла и старухиного пота.

Я шагнула за порог, аккуратно прикрыла дверь за собой и бросилась бежать.

Никто не окликнул. Никто не крикнул вслед.

Я бежала, но было так легко! Спина, привыкшая горбиться от клюки и от страха, сама собой расправилась. Я смотрела не под ноги, а вперед!

Ни тошноты, ни мошек перед глазами. Я не пила отвар уже несколько дней и казалась себе другим человеком. Или прежним — тем, которого отвар заставил забыть.

Я чуть не рассмеялась вслух. Свобода! Вот она какая. Пахнет мокрой землей и талым снегом, холодит щеки и щекочет в груди. И почему я не сбежала раньше?

Через некоторое время дыхание все же сбилось, и я перешла на шаг.

Дорога тянулась через поля и перелески, и я шагала по ней одна — в такую рань еще никто не вышел из домов. Мир принадлежал мне. Весь — от темного неба до грязной обочины.

Только весь мир мне был не нужен.

Стоило подумать об этом, и радость осела, уступив место тому, что сидело глубже, что не отпускало ни на минуту. Мальчик. Его настороженные зеленые глаза, насупленные брови, ручки, отталкивающие чужих. Нянька говорила — кусается. Не подпускает. Боится.

В памяти снова вспыхнул детский плач — надрывный, захлебывающийся. Не тот, что на площади, другой, более далекий. Крик совсем маленького, новорожденного. И пустота после.

Я стиснула ручку корзинки и прибавила шагу. Разберусь. Со всем разберусь. Сначала — попасть в поместье к малышу. Остальное потом.

До поместья было два часа ходьбы. Я вышла так рано, что на лужах еще лежал тонкий ночной лед — он хрустел под ногами, как яичная скорлупа, и в каждой замерзшей луже отражалось розовеющее небо.