Александра Кузнецова – Это мой ребенок, дракон! (страница 3)

Такое чувство приходило и раньше. То ли воспоминание, то ли сон, то ли что-то еще, чему я не находила объяснения.

— Спускайся, ягодка моя, — донесся снизу голос свекрови.

Услышала, небось, что я проснулась. Наверняка сидела и дожидалась. Я похлопала глазами, приходя в себя. Судя по лучам солнца, пробивающимся сквозь щели, уже середина утра. Обычно мне не удавалось поспать дольше рассвета. Если я не вставала сама с первыми петухами, то меня будил удар клюки по спине.

А сегодня мне ни с того ни с сего дали выспаться. Прекрасное чувство, только за что такой праздник? И голос свекрови был какой-то уж непривычно ласковый, сладкий. Стало совсем не по себе.

— Иду, матушка! — крикнула я в ответ, быстро поднимаясь.

Я наспех оделась, заплела волосы, закрепила их узлом на затылке и спустилась вниз. На столе уже стоял завтрак, а свекровь суетилась у печи, наливая в кружку горячий отвар.

— Покушай, дорогая, устала ты. Всю ночь плакала по сыночку моему. Скучаешь, чай, по мужу.

Я только вздохнула. Лица своего мужа я почти не помнила, как ни старалась. Женаты мы были всего ничего, ушел сразу после свадьбы, погиб на войне, как герой. Только и его она не часто вспоминала, ночами не плакала, на могилу не ходила.

Так что вряд ли мне за добрую память мужа стол накрыли. Точно задумала чего.

— Не голодна я, спасибо, матушка, — попыталась возразить я, но мне настойчиво указали на табурет.

— Ешь, ешь… всю жизнь с животом мучаешься. А здоровье-то оно одно.

Я с неохотой опустилась за стол.

— А вы, матушка?

— А я поела уже. Ешь, ешь. Сил набирайся, ягодка.

Внутреннее чутье подсказывало, что здесь что-то не так. Вчера клюкой под ребра била, а сегодня ягодкой называет.

Я взяла ложку и стала есть под пристальным надзором. Она буквально в рот заглядывала. Каша сегодня была гуще обычного, и вкус у нее казался странным, непривычно сладким.

Свекровь никогда не жаловала мне сахар, берегла его, а тут не поскупилась. Сладость будто прикрывала что-то еще, едва заметную горечь, которая оставалась на языке после каждой ложки.

Я запила кашу отваром. Он был таким, как всегда. Насыщенно травяным, после него щипало кончик языка и немного немели губы. Свекровь поила меня им частенько, приговаривая, что это для меня полезно.

Я быстро доела, допила кружку и поднялась из-за стола.

— Спасибо, матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На двор схожу и на рынок собираться будем.

Свекровь лишь кивнула, вид у нее был довольный.

— Плошку за собой помой!

Я взяла грязную посуду и вышла во двор. Пока мыла, заметила, что остатки каши в моей плошке отличались от тех, что были в ее. Я присмотрелась, принюхалась. И точно.

Мне стало совсем не по себе. Уж чтобы мне еду отдельно варили, такого за всю жизнь я не припомню. Да и зачем? Значит, не обмануло чутье. С умыслом все сделано.

Помыв плошки, я побежала в нужник. Я закрылась там, глубоко вздохнула, зажмурилась и сунула два пальца в рот, очищая желудок.

Странно, но мне сразу стало как-то легче.

Я вернулась к колодцу, наскоро вымыла руки, прополоскала рот, избавляясь от остатка горечи, и пошла с чистой посудой в дом.

Свекровь метнула на меня короткий взгляд, холодный и колючий, будто никакой утренней ласки и не было.

— Долго ходишь, — буркнула она. — Работы, что ли, мало? На рынке уж наше место заняли, небось.

Ни «ягодки», ни заботы в голосе не осталось. Передо мной снова стояла та самая старая, вечно недовольная женщина, которая еще вчера колотила меня клюкой за любую провинность.

Я молча прошла к печи, ощущая, как внутри медленно оседает тяжелое чувство несправедливости. В голове будто постепенно прояснялось. Я решила на всякий случай ничего не говорить, опустить глаза, как обычно, да делать, что говорят.

Я принялась собирать тележку на рынок, складывая мешочки с травами и пучки кореньев, проверяя, все ли на месте. Руки работали привычно, сами по себе, а мысли становились все яснее.

Свекровь сперва молчала, только тяжело вздыхала за спиной, а потом, как обычно, начала торопить.

— Шевелись давай, солнце уже поднялось, а ты все копаешься. Думаешь, народ тебя ждать будет?

Я подтянула ремни, взялась за ручки тележки и пошла к воротам. Свекровь заковыляла следом, не переставая ворчать, что все приходится делать самой, что помощницы хуже не найти, что с такой работой далеко не уедешь.

Вскоре от утренней доброты не осталось и следа. В спину летели привычные упреки, жалобы, тяжелые вздохи. Только внутри теперь что-то неприятно ворочалось, не давая привычно опустить голову и пропустить все мимо ушей.

Это было несправедливо.

— Если бы не я, ты б на улице жила с бездомными псами! — бросила свекровь, тяжело перешагивая через лужу.

— А может, лучше с псами? — вырвалось у меня само собой.

— Чего? Сказала чего? — не расслышала она.

— Чихнула, матушка, чихнула, — спохватилась я.

— Ты мне не болей! Корми тебя, грей, лечи…

К счастью, впереди уже показалась рыночная площадь. Наш привычный ящик, на котором мы раскладывали товар, оказался свободен. Я поставила тележку, начала вытаскивать мешочки, расставлять связки трав, прижимая их камнями, чтобы не унесло ветром.

Холодный ветер гулял по пустой площади, поднимая пыль и гоняя обрывки соломы.

Свекровь поежилась.

— Посижу у старьевщика. Нечего мне кости морозить, и так народу нет.

И, не дожидаясь ответа, она заковыляла в сторону лавки.

Когда она ушла, мне вдруг стало легче дышать, словно с плеч сняли тяжелый груз. Я медленно выпрямилась и огляделась. Площадь и правда пустовала, редкие прохожие спешили по своим делам, не задерживаясь.

И почему я живу в этом полупустынном месте? Почему не ушла от свекрови? Неужели в приюте, где я выросла, не нашлось бы для меня работы, пусть даже поломойкой?

Я заметила знакомую цветочницу у соседнего ряда и помахала ей. Женщина натянула улыбку и тут же опустила глаза. В груди неприятно кольнуло. Похоже, она теперь считает меня сумасшедшей. И как мне доказать обратное? Да никак…

Окинув площадь взглядом, я поняла, что многие косятся на меня, кто-то хихикает. Раньше я этого не замечала или не хотела замечать?

И вдруг среди редких прохожих я увидела знакомое лицо. Вчерашняя нянька медленно брела через площадь с узлом вещей в руках, растерянно оглядываясь по сторонам, словно не знала, куда идти дальше.

Я оглянулась на свой прилавок, поколебалась всего секунду и все-таки решилась. Терять уже было нечего.

— Здравствуйте, подсказать вам чего? — окликнула я няню, подходя ближе.

Женщина оказалась полноватой, ухоженной, с мягкими руками и гладкой кожей, слишком нежной для здешнего ветра. Щеки у нее порозовели от холода, а кончик носа заметно покраснел, и она все время куталась в шаль, явно не привыкшая к сырому морозному воздуху. Дорогая ткань ее плаща выбивалась из деревенской обстановки, а на лице было такое выражение, будто она собиралась в погреб с припасами, а попала в нужник.

Она остановилась передо мной, раздраженно поправляя узел с вещами.

— Дилижансы до столицы откуда отходят?

— От фонтана, — я махнула рукой в нужном направлении, — только они раз в день отправляются, на рассвете.

Женщина тихо выругалась себе под нос.

— Надо было подруг слушать и не ехать в эту глушь! Даже за большие деньги.

Я поколебалась секунду и все же спросила:

— Вы у лорда работаете? В поместье?

— Работала, — буркнула она. — У них няньки долго не держатся. Хозяйка стерва, хозяин злой, ребенок дикий. Где здесь можно переночевать?

По голосу было слышно, что настроение у нее хуже некуда.

Я указала рукой на противоположный край площади. Там, между кузницей и лавкой сапожника, стояло единственное в нашей деревушке пристанище для путников — низкое, потемневшее от времени здание с перекошенной вывеской и маленькими мутными окнами.