Александра Кросс – Сад молчания (страница 3)

— Ешь, — сказал он.

— Я не голодна.

— Это неправда.

Она взяла ложку. Овсянка была горячей, слишком сладкой. Каждый комочек царапал горло, но она жевала и глотала, потому что не знала, что ещё делать. Есть — это просто. Есть — это значит, что ты ещё жив. А живые — едят.

Лукас не сел с ней. Он стоял у раковины, пил чёрный кофе из такой же простой кружки, смотрел в окно. Спина прямая, плечи широкие, на левом предплечье — старый шрам, белый, блестящий, похожий на след от ожога.

— Вам больно? — спросила Мира.

— Что?

— Шрам. Вам было больно, когда это случилось?

Он посмотрел на свою руку, будто видел её впервые.

— Не помню, — сказал он. — Боль — плохой советчик. Я предпочитаю забывать.

Она доела овсянку, выпила чай до дна, оставив на дне кружки мятные листики. Поставила посуду в раковину, хотя он не просил. Потом вернулась в комнату к растению.

Теперь, при свете дня, она разглядела его лучше. Высокий стебель, плотные зелёные листья с серебристыми прожилками, похожими на разорванные вены. Горшок терракотовый, потёртый, старый. Земля влажная, рыхлая, пахнет лесом и дождём.

Она протянула руку, чтобы дотронуться до самого крупного листа.

— Не надо, — сказал Лукас за спиной.

Она отдёрнула пальцы.

— Оно сломается?

— Оно боится чужих рук.

Мира обернулась. Он стоял в двух шагах, скрестив руки на груди.

— Вы тоже боитесь чужих рук? — спросила она.

Он не ответил. Вместо этого подошёл к подоконнику, взял лейку, налил ещё немного воды — хотя земля ещё была влажной. Его движения были такими же, как утром: медленными, почти церемониальными. Он касался горшка кончиками пальцев, проверял температуру почвы, поправлял лист, который чуть наклонился в сторону.

Мира смотрела на его руки.

Крупные, с квадратными ногтями, с твёрдыми буграми вен. Руки, которые могли свернуть шею — она знала это, даже если не видела доказательств. Руки, которые убивают. Но сейчас они гладили растение так нежно, будто оно было последним живым существом, которому он разрешил себя любить.

И это снова испугало её. Не потому, что он был опасен. А потому, что она вдруг поняла: нежность для него — это не слабость. Это выбор. Огромное усилие, на которое способен только тот, кто видел столько крови, что обычные люди даже не представляют.

— Почему вы живёте один? — спросила она.

Лукас не обернулся.

— Потому что так безопаснее.

— Для кого?

— Для всех.

Она хотела спросить ещё что-то — про его работу, про пистолет, про то, откуда у него шрамы. Но язык не поворачивался. Вместо этого она спросила:

— А что будет со мной?

Он замер. Рука застыла над горшком. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Ты останешься здесь, — сказал он наконец. — На время.

— На какое?

— Пока я не решу, что делать.

— А если они меня найдут?

— Не найдут.

— Вы не можете это обещать.

Лукас повернулся. Его глаза — тёмные, глубокие, с той особой пустотой, которая бывает у людей, потерявших слишком много, чтобы ещё что-то бояться, — встретились с её глазами.

— Я могу, — сказал он. — Потому что если они придут сюда, они умрут.

Мира не вздрогнула. Не отшатнулась. Она просто кивнула, будто он сказал, что завтра будет дождь. Как будто смерть уже стала частью её лексикона, как «здравствуйте» и «спасибо».

— Тогда научите меня тоже, — сказала она.

— Чему?

— Убивать.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что она почти пожалела о своих словах. Но не отступила. Стояла босиком на холодном полу, в чужой футболке, которую он дал ей на ночь (огромная, серая, пахнущая мятой и табаком), с разбитой губой и горящими глазами.

— Тебе двенадцать, — сказал он.

— Моему брату было шесть. Его это не спасло.

Лукас закрыл глаза на секунду. Один долгий выдох — и снова открыл.

— Пока нет, — сказал он. — Сначала ты должна понять, что такое смерть. По-настоящему. Не из фильмов. Не из новостей.

— Я видела её вчера. Она пахнет железом и сладким.

Он вздрогнул. Ей показалось, или его лицо действительно дрогнуло?

— Вот именно, — сказал он тихо. — Ты слишком хорошо её знаешь, чтобы просить оружие.

Она хотела возразить, но он уже отвернулся. Налил себе ещё кофе. Сделал глоток. Сказал, не оборачиваясь:

— Сегодня никуда не выходи. В холодильнике есть еда. Если кто-то позвонит в дверь — молчи. Если кто-то позвонит в домофон — не подходи к окнам. Поняла?

— Вы уходите?

— Мне нужно кое-что проверить.

Он прошёл в прихожую, снял с крючка чёрную куртку. Натянул ботинки — быстрым, привычным движением, даже не завязывая шнурки. Потом открыл ящик комода и достал оттуда что-то маленькое, чёрное, металлическое. Мира не видела, что именно — он сунул это во внутренний карман куртки.

Пистолет. Маленький, плоский, почти игрушечный. Но не игрушка.

— Лукас, — окликнула она его.

Он замер у двери.

— Да?

— Ваше растение. Оно… красивое.

Он не улыбнулся. Но уголки его губ чуть дрогнули — на долю секунды, так быстро, что она не была уверена, не придумала ли.

— Оно старше тебя, — сказал он. — Я взял его, когда приехал в этот город. Оно единственное, что не умерло.

— А люди?

Он посмотрел на неё. Долго. Взглядом, который проходил сквозь кожу, сквозь кости, сквозь все её вчерашние ужасы.