Александра Кросс – Сад молчания (страница 2)

Он помолчал. На его лице мелькнуло что-то, похожее на усталую усмешку.

— Лукас.

Не «мистер Лукас». Не «Лукас Джонс» или как там его по паспорту. Просто Лукас. Имя без фамилии, как у ребёнка или у беглеца.

Она допила чай и поставила кружку на пол. Обхватила колени руками. Губа ныла, пульсировала в такт сердцу.

— Они вернутся за мной, — сказала она. — Тот мужчина… он сказал: «Вернётся — решим». Они будут меня искать.

Лукас кивнул. Просто, будто она сказала, что завтра будет дождь.

— Здесь они тебя не найдут, — сказал он.

— Почему вы так уверены?

Он посмотрел на дверь. На замок. На ручку, которая была чуть толще обычной, с незаметным электронным доводчиком.

— Потому что я очень не люблю гостей, — сказал он.

Мира не поняла этой фразы. Но она поняла другое: она в безопасности. По крайней мере, на эту ночь. А завтра… завтра она решит, что делать. Мстить. Бежать. Умереть. Но сегодня — только сегодня — она может просто сидеть на полу чужой квартиры, пить мятный чай и смотреть, как незнакомый мужчина поливает растение.

Он встал, взял лейку, налил воды в горшок. Листья зашевелились, будто просыпаясь.

— Как его зовут? — спросила Мира.

— Растение?

— Да.

Он задумался. Погладил самый крупный лист кончиками пальцев — так гладят кошку, когда никто не видит.

— Никак, — сказал он. — Оно не нуждается в имени.

— Всё живое нуждается в имени.

Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Впервые за вечер в его глазах появилось что-то, похожее на интерес.

— Тогда назови его сама, — сказал он.

Мира подумала. Посмотрела на растение — зелёное, упрямое, тянущееся к тусклому свету уличного фонаря за окном.

— Молчальник, — сказала она. — Как вы.

Он не улыбнулся. Но его плечи чуть расслабились — на миллиметр, на одно дыхание.

— Ложись спать, Мира, — сказал он. — Диван в комнате. Одеяло в шкафу.

Она не двинулась.

— А вы?

— Я посижу здесь.

— Вы боитесь, что я умру во сне?

— Боюсь, что ты умрёшь, если я оставлю дверь открытой.

Она не поняла этой шутки — если это была шутка. Но она кивнула, встала, на негнущихся ногах прошла в комнату. Там было темно, пахло пылью и старым деревом. Диван скрипнул под её весом. Одеяло оказалось шерстяным, колючим, но тёплым.

Она свернулась калачиком, подтянула колени к подбородку, закрыла глаза.

В ушах всё ещё звучали выстрелы. Перед глазами — дверь их квартиры, распахнутая, как чёрная дыра.

Но сквозь этот ужас она слышала его шаги. Лукас не пошёл в спальню. Он остался в коридоре. Сеял? Стоял? Она не знала. Но чувствовала — он там. Стена. Тот, кто не здоровается, но открывает дверь.

И прежде чем провалиться в липкое, без снов забытьё, она прошептала в темноту:

— Томми… прости…

Губа разбитая саднила. Кровь уже запеклась, стянула кожу. Но это была её кровь. Её боль. Её обещание.

Она не знала, кому и чему. Но она обещала — выжить.

Глава 2

Она проснулась от тишины.

В их старой квартире тишины никогда не было — Томми включал мультики на полную громкость, отец ругался с диспетчером по рации, мама гремела кастрюлями на кухне. Даже ночью что-то гудело, тикало, дышало. Жизнь шумела, как старый чайник, который никак не выключат.

Здесь было тихо. Так тихо, что Мира слышала биение собственного сердца — испуганное, неровное, как крыло пойманной птицы.

Она открыла глаза и несколько секунд не понимала, где находится. Потолок чужой, белый, без трещин. Шторы серые, плотные, почти не пропускают свет. Мебель простая, будто из каталога для тех, кто не собирается жить, а только ночевать. И запах — тот самый, который запомнился ей вчера: старое дерево, земля, мята.

Вчера.

Слово упало в сознание, как камень в колодец. Долго летело. А потом ударило.

Мира села на диване, прижимая колючее одеяло к груди. Губа болела — запёкшаяся кровь стянула кожу, при каждом движении трескалась. Она лизнула ранку. Вкус железа и соли. Вкус вчерашнего дня.

Она не плакала. Не могла. Слёзы кончились где-то между третьим этажом и мусорными баками. Осталась только сухая, колючая пустота в груди, будто кто-то выскреб всё содержимое ложкой и забыл положить обратно.

Она встала. Ноги слушались лучше, чем вечером. Прошла босиком по холодному полу в коридор. Скрипнула половицей — и сразу услышала движение из кухни.

Лукас стоял у окна.

Она заметила его не сразу — он сливался с серым утренним светом, такой же неподвижный, как стены. В одной руке он держал маленькую лейку из тёмной жести, в другой — ничего. Но его взгляд был устремлён не в окно, а в угол комнаты, туда, где на подоконнике стояло вчерашнее растение.

Мира замерла в дверях.

Он не знал, что она смотрит. Или знал, но не оборачивался. Он медленно, очень медленно, поливал землю в горшке. Не листья, не ствол — а именно землю, по кругу, тонкой струйкой, будто вода была драгоценной, а каждый миллиметр почвы — священным.

Потом он наклонился ближе. Губы его шевельнулись.

Мира не слышала слов — он говорил почти беззвучно, одним дыханием. Но она видела движение губ, и это было похоже на заклинание. Или на молитву. Или на разговор с тем, кто не ответит, но обязательно выслушает.

Она почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от сквозняка — от чего-то другого. Оттого, что этот молчаливый, жёсткий человек с лицом из старого дерева вдруг оказался способен на такую… нежность.

Она боялась пистолетов. Она их никогда не видела вживую, но знала, что они существуют. Знает теперь. Но пистолет — это понятно. Пистолет убивает. А вот мужские пальцы, которые гладят зелёный лист так, будто это щека ребёнка — это было страшнее. Потому что это было неправильно. Потому что это ломало все представления о том, кто он такой.

Лукас выпрямился, поставил лейку на подоконник и наконец повернулся.

— Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Вы разговариваете с цветком, — ответила Мира. Тоже не вопрос.

Он не смутился. Не опустил глаз. Просто кивнул, будто она сообщила, что на улице дождь.

— Он лучше слушает, чем люди, — сказал Лукас.

Она не знала, смеяться или бояться. Выбрала третье — просто стоять и смотреть.

Он прошёл мимо неё на кухню. Жесткий, крупный, босой. На поясе у него ничего не было — вчерашний пистолет куда-то исчез. Но она знала, что он там. Где-то близко. Как знают о присутствии змеи в траве — не видят, но чуют кожей.

— Садись, — сказал он из кухни. — Позавтракаем.

Она села на табурет у маленького стола. Поверхность была чистой, выскобленной до матового блеска. Ни крошки, ни пятнышка. Как в операционной.

Лукас поставил перед ней тарелку с овсянкой — густой, с мёдом и кусочками яблока. Рядом — кружку с чаем. Снова мятным.