Александра Кросс – Сад молчания (страница 4)

— Люди умирают, — сказал он. — Даже те, кто этого не заслуживает. Особенно те.

И вышел.

Дверь закрылась без звука — мягко, как закрывают капкан.

Мира осталась одна.

Она постояла несколько секунд, прислушиваясь к шагам на лестнице. Потом медленно подошла к подоконнику.

Растение стояло неподвижно. Зелёное. Живое.

— Ты слышал, что он сказал? — прошептала она. — Люди умирают. А ты нет. Почему?

Лист чуть колыхнулся — от сквозняка или от её дыхания.

Мира протянула руку. Коснулась самого кончика листа — осторожно, кончиком пальца, как будто просила разрешения.

Растение не отшатнулось.

— Молчальник, — сказала она. — Я тоже буду молчать. Обещаю.

Она убрала руку и села на пол, спиной к батарее. Губа ныла. Сердце билось ровнее, чем вчера. Внутри всё ещё была пустота — огромная, чёрная дыра там, где раньше жили голоса семьи. Но рядом с пустотой появилось что-то ещё. Что-то твёрдое и холодное, как лёд. Или как сталь.

Она не знала, как это называется. Месть? Желание выжить? Или просто обещание, которое она дала себе, когда сидела за мусорными баками и смотрела на красное пятно на носке чужого ботинка?

Может быть, это и есть взросление — когда внутри тебя умирает всё мягкое, и остаётся только кость.

Она сидела на полу чужой квартиры, в чужой футболке, с чужим растением, и училась не плакать.

А на подоконнике стоял Молчальник и слушал её молчание.

Лукас вернулся через четыре часа.

Мира слышала, как поворачивается ключ в замке, как скрипит дверь, как он снимает ботинки в прихожей — два глухих удара об пол. Потом его шаги стали мягче, но не тише. Он не пытался скрывать своё присутствие.

Она сидела на диване с книгой — нашла её на полке, старую, потрёпанную, без обложки. Какой-то детектив на французском, которого она почти не понимала, но перелистывала страницы, чтобы занять руки.

Лукас зашёл в комнату. Посмотрел на неё. Потом на растение. Потом снова на неё.

— Ты не открывала дверь? — спросил он.

— Нет.

— Не подходила к окну?

— Нет.

— Ела?

— Нет.

Он нахмурился. Прошёл на кухню, через минуту вернулся с бутербродом — сыр, хлеб, лист салата. Положил ей на колени.

— Ешь, — сказал он. Это уже не было просьбой.

Она взяла бутерброд. Откусила маленький кусочек. Жевала медленно, глядя на него.

Он сел в кресло напротив — массивное, кожаное, с протёртыми подлокотниками. Откинулся на спинку, закрыл глаза. Под веками залегли синие тени, как у больного. Или у того, кто не спал много ночей подряд.

— Вы нашли их? — спросила Мира.

— Кого?

— Тех, кто убил мою семью.

Он не открыл глаз. Но его челюсть сжалась — так, что желваки заходили под скулами.

— Я нашёл их имена, — сказал он. — Этого достаточно на сегодня.

— Скажите мне.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты начнёшь их ненавидеть. А ненависть делает людей глупыми. Глупые умирают первыми.

Она отложила бутерброд. Села прямее.

— Я уже ненавижу.

— Нет, — он открыл глаза и посмотрел на неё. Взгляд тяжёлый, почти болезненный. — Ты чувствуешь боль. Боль и ненависть — это не одно и то же. Боль можно утолить. Ненависть — нет. Она будет расти с тобой, пока не сожрёт тебя целиком.

— А вас она сожрала?

Он замолчал. Так надолго, что она уже решила — не ответит. Но он ответил. Тихим, почти безжизненным голосом:

— Давно. Но я научился её кормить. По чуть-чуть. Чтобы она не вышла наружу.

Мира смотрела на его руки — те самые, которые гладили растение. Сейчас они лежали на подлокотниках кресла, расслабленные, почти мёртвые. Но она знала, что в любой момент они могут сжаться. В кулак. На курке. На чьей-то шее.

— Я не хочу быть съеденной, — сказала она.

— Тогда не становись мной.

— А кем мне стать?

Он посмотрел на растение. На Молчальника, который стоял на подоконнике и впитывал скудный лондонский свет.

— Живой, — сказал он. — Просто живой. Это уже подвиг.

Она не знала, верить ему или нет. Но в его словах было что-то такое, от чего у неё защипало в носу. Нет. Слёзы. Она зажмурилась, сжала кулаки, впилась ногтями в ладони.

Не сейчас. Не при нём.

Она не знала, почему ей так важно не плакать перед этим человеком. Может быть, потому что он тоже не плакал. Может быть, потому что слёзы были единственным, что она могла ему не показывать. Единственной территорией, которую ещё не отвоевали.

— Лукас, — позвала она.

— Ммм?

— А если я не хочу быть просто живой? Если я хочу быть сильной?

Он снова открыл глаза. В них не было жалости. Не было снисхождения. Было что-то похожее на уважение. Или на страх.

— Сильные, — сказал он, — тоже плачут. Просто не при свидетелях.

Она кивнула. Встала, отнесла тарелку на кухню. Вымыла руки. Вернулась в комнату и села на пол рядом с растением.

— Молчальник, — сказала она шёпотом, чтобы Лукас не услышал. — Ты единственный, кто не задаёт вопросов. Обещаю, что буду тебя поливать. Если он разрешит.

Растение молчало. Но Мире показалось, что один лист чуть повернулся к ней — как подсолнух к солнцу.

Она провела пальцем по краю горшка. Земля была влажной и тёплой.

И впервые за двое суток она подумала не о смерти. О том, как пахнет живая земля. И о том, что этот странный молчаливый человек с руками убийцы умеет создавать жизнь. Даже такую маленькую. В терракотовом горшке.

Может быть, она тоже сможет. Когда-нибудь.