Александра Кросс – Сад молчания (страница 5)

Но сначала — выжить.

Глава 3

Ночь пришла не с темнотой — с запахом.

Мира лежала на диване, укрытая колючим одеялом, и не могла уснуть. Не потому, что боялась — она уже перешагнула через страх, как через порог разрушенного дома. А потому, что тело отказывалось верить, что можно спать, когда внутри тебя зияет дыра размером с семью.

Она считала удары своего сердца. Сто тридцать. Сто двадцать восемь. Сто тридцать один. Неровно, как пьяный метроном.

В комнате Лукаса горел ночник — тусклый жёлтый свет пробивался из-под двери. Она знала, что он не спит. Он никогда не спал. Или спал так, что это нельзя было назвать сном — скорее, временным отключением, когда тело отдыхает, а мозг продолжает сканировать пространство на предмет угроз.

Мира закрыла глаза. В темноте перед ней вспыхивали картинки: дверь их квартиры, щепки на пороге, голос, который сказал «мальчика тоже». Томми в пижаме с динозаврами. Томми, который никогда больше не наступит на трещину.

Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Настоящей. Она напоминала, что Мира ещё жива.

Тишина в квартире Лукаса была особенной — не мёртвой, а напряжённой. Как струна перед тем, как лопнуть. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной отдавался в позвоночнике ледяной искрой.

Мира уже почти провалилась в липкое забытьё, когда услышала шаги на лестнице.

Они были не такими, как обычно. Жильцы дома ходили тяжело, вразвалку, иногда останавливались, чтобы перевести дыхание — лифт не работал, а старые ноги не любят подъёмов. Эти шаги были лёгкими. Почти неслышными. Но она их услышала — ухо, заточенное на выживание, улавливало даже то, что не должно было существовать.

Шаги остановились этажом выше. Там, где жила старая миссис Дойл с тремя кошками и телевизором, который работал круглосуточно.

Мира приподнялась на локте. Сердце заколотилось быстрее — сто сорок. Сто сорок пять.

Дверь в комнату Лукаса открылась беззвучно. Он стоял на пороге — босой, в чёрных штанах и футболке, с лицом, которое в тусклом свете казалось вырезанным из камня. В правой руке он держал пистолет — не тот маленький, плоский, а большой, с глушителем, похожий на чёрную змею.

Он поднёс палец к губам.

Мира замерла. Даже дышать перестала.

Он скользнул к входной двери бесшумно, как тень по воде. Прильнул к глазку. Замер. Длилось это вечность — может быть, десять секунд, может быть, минуту.

Потом раздался стук.

Три удара. Коротких. Твёрдых. Не вежливых — требовательных. Так стучат полицейские, когда знают, что им откроют.

Мира подскочила на диване. Одеяло сползло на пол. Она открыла рот, чтобы спросить «кто это?», но Лукас уже оказался рядом — одним прыжком пересек комнату, присел перед ней на корточки и зажал ей рот ладонью.

Его рука была шершавой, тёплой, пахла металлом и порохом. И ещё чем-то сладковатым — тем самым запахом, который она запомнила вчера на лестничной клетке. Запахом смерти.

— Ни звука, — прошептал он. Голос был почти беззвучным, но каждое слово врезалось в барабанные перепонки, как нож в масло. — Ни звука, Мира.

Она не дышала. Смотрела в его глаза — чёрные, непроницаемые, без единой искры. В них не было страха. Не было паники. Была только холодная, абсолютная готовность убить.

Стук повторился. Громче. Настойчивее.

— Откройте, полиция, — сказал голос из-за двери. Мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой. И с такой интонацией, от которой по коже бежали мурашки — будто человек на той стороне улыбался.

Лукас не двинулся. Его ладонь всё ещё лежала на лице Миры, пальцы слегка давили на щёки, не давая ей пошевелиться. Она чувствовала его пульс — ровный, спокойный, как у спящего. Невероятно.

— Мистер… — голос за дверью сделал паузу, будто сверялся с бумажкой. — …Лукас? Или вы предпочитаете другое имя? Откройте, это не займёт много времени.

Тишина.

Мира смотрела на Лукаса. Он чуть повернул голову, прислушиваясь к чему-то, чего она не слышала. Может быть, к дыханию второго человека за дверью. Может быть, к звуку предохранителя, снятого с оружия.

— У нас ордер на обыск, — продолжал голос. В нём появились нотки терпения — плохо сыгранные, как у актёра в дешёвом сериале. — Подозрение в укрывательстве свидетеля. Вы не против, если мы войдём?

Лукас медленно убрал руку ото рта Миры, но продолжал держать её наготове — ладонь в сантиметре от её губ. Потом он сделал знак: «оставайся здесь, не двигайся, молчи».

И встал.

Он подошёл к двери медленно, почти лениво, будто ему не терпелось открыть и впустить гостей. Но Мира видела, как его пальцы сжимают рукоять пистолета — белые костяшки, твёрдые, как мрамор.

Он не открыл.

Вместо этого он встал у стены рядом с дверью — так, что если бы кто-то выстрелил через дверь, пуля прошла бы мимо. И замер.

— Полиция, — снова раздалось с той стороны. Теперь голос потерял всякую вежливость. — Открывайте. Или мы вышибем дверь.

Лукас молчал.

Мира видела его профиль — острый нос, сжатые губы, складку между бровями. Он смотрел на дверь так, будто видел сквозь неё. И что-то в его лице изменилось — не страх, не злость. Решение.

Он опустил пистолет. Убрал его за пояс — быстро, профессионально. Потом взял с вешалки куртку, накинул на плечи. И вдруг повернулся к Мире.

Его глаза на секунду стали мягче. Только на секунду. Она успела заметить в них что-то, похожее на сожаление.

— Ложись на пол, — прошептал он. — В угол. Закрой голову руками. Что бы ни случилось — не вставай.

Она не успела ответить. Он уже шагнул к двери, отодвинул задвижку, повернул ключ.

Дверь открылась внутрь — и Лукас отошёл в сторону, жестом приглашая войти.

На пороге стоял мужчина.

Мира увидела его сквозь щель между спинкой дивана и стеной. Высокий, подтянутый, в дорогом пальто, которое не грело, а скорее украшало. Лицо — красивое, с правильными чертами, голубыми глазами и тёмными волосами, зачёсанными назад. Он улыбался. Улыбка была безупречной — белые зубы, лёгкие морщинки в уголках глаз. Такая улыбка бывает у людей, которые знают, что им всё позволено.

Детектив Стерлинг.

Мира узнала его не по лицу — она его никогда не видела. Она узнала его по голосу. По той интонации, с которой он сказал «мальчика тоже». По тому, как он выговаривал слова — сладко, будто пробовал их на вкус, прежде чем выплюнуть.

Её тело свело судорогой. Она закусила разбитую губу, чтобы не закричать. Кровь потекла по подбородку, солёная, тёплая.

— Мистер Лукас, — Стерлинг вошёл в прихожую, огляделся с ленивым любопытством. — Простите за поздний визит. Работа такая.

Лукас не приглашал его садиться. Не предлагал чай. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на гостя с выражением человека, который уже прикинул расстояние до его шеи.

— Вы ошиблись дверью, — сказал Лукас. Голос ровный, без эмоций.

— Ошиблись? — Стерлинг изогнул бровь. — А мне сказали, что вы — единственный человек в этом подъезде, у кого есть совесть. Или хотя бы любопытство.

Он прошёл дальше — не спрашивая разрешения. Заглянул в кухню. В комнату, где затаилась Мира.

Она вжалась в угол, как маленький зверёк, зажмурилась, прижала руки к лицу. Не дыши. Не дыши. Не шевелись.

Стерлинг остановился в дверях.

Тишина. Такая громкая, что звенело в ушах.

— У вас здесь… уютно, — сказал он. — И пахнет. Землёй? Вы садовод, мистер Лукас?

— Я люблю растения, — ответил Лукас спокойно.

— Растения. — Стерлинг усмехнулся. — Забавно. Обычно люди вашего профиля предпочитают более… практичные хобби.

Он сделал шаг в сторону дивана.

Мира сжалась в комок. Ей казалось, что её сердце бьётся так громко, что его слышно на всю улицу. Кровь на губе высыхала, стягивая кожу. Она молилась — не Богу, которого не было в её жизни последние сутки, а просто пустоте. Пустота, сделай меня невидимой. Пустота, забери меня отсюда. Пустота, пусть он уйдёт.

— У вас есть дети, мистер Лукас? — спросил Стерлинг, не глядя на него.

— Нет.

— А соседские? Не видели, например, девочку лет двенадцати? Серая куртка, светлые волосы, разбитая губа?

Лукас молчал.