Александра Каспари – Одна судьба на двоих (страница 6)

И замолкаю только тогда, когда за соснами мелькает белый силуэт.

– Райли? – зову я.

Медленной походкой, будто нехотя, волчица приближается и замирает в нескольких шагах от меня. Машет хвостом, склоняет голову, сверкая синими глазами.

Я видела подругу в волчьем облике лишь однажды, когда та демонстрировала своё умение изменять лик. Признаюсь, это произвело на меня неизгладимое впечатление. Очертания человеческого тела менялись на глазах как по волшебству. Превращение заняло буквально несколько секунд – и передо мной уже не девушка, а белоснежная волчица. Райли разрешила прикоснуться к своей шерсти, немного повыла, обежала вокруг меня раз-другой и обернулась обратно. Даже одежду менять не пришлось. Райли объяснила, что в момент превращения натуральная ткань трансформируется в кожный и шерстяной покров и помогает поддерживать терморегуляцию или что-то в этом роде. А вот всякие гаджеты трансформации не подлежат.

Но то было полгода назад. Я уже и подзабыла, в какую крупную и красивую волчицу умеет превращаться Райли.

– Привет! – здороваюсь я.

Насколько я знаю, двуликие прекрасно понимают человеческую речь даже во второй своей ипостаси, но изъясняться могут только на зверином языке.

Волчица кивает, отвечая на приветствие, и мы идём по широкой тропинке вместе.

– Решила побегать по лесу? – говорю я. – Я бы тоже хотела вот так, как ты. Пробежаться с ветерком, побывать в таких местах, куда обычный человек не пройдёт.

Райли одобрительно фыркает, словно отвечая на вопрос, и я решаю поддержать наш своеобразный разговор.

– А я была у отца, – продолжаю я, – он хорошо себя чувствует. Во всяком случае, держится молодцом. Доктор Миддлтон хвалит его.

Райли снова издаёт звук, похожий на человеческое «да». Я же, не скрывая восхищения, смотрю на её крупное сильное тело с длинными лапами, белую шелковистую шерсть, пушистый хвост.

– По-доброму тебе завидую. Правда. Ты сильная, ловкая, смелая. Свободная. Весь мир у твоих ног. Порой я задаю себе вопрос, что держит тебя в провинциальном Хестоне? Ты же легко можешь стать моделью, хореографом или актрисой. Но понимаю, что знаю ответ. – Я веду рукой. – Всё это. Деревья. Горы. Озеро. Птицы, белки, олени. Иногда я ловлю себя на мысли, что могла бы, как старик Тренчер, бросить всё и уйти жить в лес.

Райли зевает, делая вид, будто я нагоняю на неё тоску, и это выходит так комично, что я не могу удержать смех. Но она не обижается.

– Не хочешь превратиться, чтобы мы нормально пообщались? Нет? Прости. Ты, наверное, бежала по делам? Так беги, не хочу тебя задерживать.

Волчица мотает головой, мол, ей и так неплохо и никуда она не спешит. На загривке мелькает что-то чёрное…

– Постой!

Я протягиваю руку и тут же понимаю, что ошиблась. Никакое это не насекомое. На шее у оборотня, утопая в густой шерсти, болтаются наушники.

– Ты… не Райли?

ГЛАВА 5. Сэмпсон

Смотрю на разложенные на столе фотографии, вырезки из газет и ксерокопии документов, но сосредоточиться не получается. Из головы не выходит визит в санаторий и встреча с Самантой.

Пошёл туда ради старушки Рэндалл. Проведал, убедился, что жива и здорова. Поговорил с доктором Миддлтоном. Тот неслабо озадачил меня, когда я спросил о состоянии мистера Хейла. То есть диагноз он, понятное дело, не озвучил, сохранив врачебную тайну, но намекнул, что болезнь его странного характера – уникальная, не имеющая аналогов, неизученная.

А после, уже в коридоре, услышал, как поёт Саманта. Я её голос ни с каким другим не спутаю. Это как любовь с первого взгляда, только в моём случае – с первого звука.

Вспоминаю, прокручиваю каждую секунду нашего общения с маниакальной скрупулёзностью.

– Ты… не Райли? – спрашивает Саманта и отступает на шаг.

Как будто я могу её обидеть, ну, не знаю, в горло там вцепиться или истошно завыть.

– Сэмпсон? – уточняет она.

Я утвердительно киваю. Зачем врать?

– Почему сразу не дал понять, что не Райли? Подслушивать, между прочим, нехорошо! – отчитывает она и в то же время сильно смущается и краснеет, очевидно, припоминая, не сказала ли чего такого, что не предназначается для чужих ушей.

Замедляю шаг, встряхиваюсь, давая понять, что готов превратиться в человека.

– Подожди! – останавливает она и снова протягивает руку.

Замираю, предвкушая прикосновение, и пытаюсь понять, не нарушим ли мы при этом договора с Райли. Но мыслительная деятельность осуществляется с трудом, будто в голове вместо мозгов шестерёнки крутятся, которые давно не смазывали.

Едва ощутимое нежное касание – и по коже дрожь летит, точно по мне бешеные муравьи носятся.

А Саманта снимает с меня извивающееся насекомое. Отбрасывает далеко в кусты.

– Многоножка, – объясняет она. – Она не успела тебя ужалить? По каким чащобам ты бегал? Обо мне не стоит волноваться, я была осторожна.

Саманта оглядывает меня, точно доктор Миддлтон своих пациентов, и выглядит… очень обеспокоенно, будто реально переживает, не осталось ли в моей шерсти ещё с полдюжины этих тварей. Меня же от её взгляда снова в дрожь бросает, точно малолетку, на которого впервые в жизни обратила внимание красивая девушка.

– Хочешь превратиться? – наконец говорит она. – Хорошо. Я пойду потихоньку. Догоняй.

Для меня трансформация – процесс давно не интимный, тем более, в интернете полно роликов, демонстрирующих превращение людей в волков, медведей, пантер и даже обезьян. Люди любят подобные зрелища. Но заставлять кого-то наблюдать за тем, как моё тело претерпевает изменения, не входит в мои привычки. Особенно девушку, которая мне нравится.

Обращение в человека занимает не больше минуты, и я мигом её догоняю.

Она прибавляет шаг. Хочет скорее добраться домой, и моя компания её нисколько не привлекает. Но в мои намерения не входит оставлять её одну. В нашем якобы безопасном для туристов лесу кого только не встретишь.

– Прости за этот цирк, – начинаю я, – и спасибо за спасение от многоножки.

– Такие пустяки, – отмахивается Саманта.

А я словно продолжаю прерванный разговор:

– Я тоже люблю эти места. С детства. Здесь настоящее раздолье для двуликих. Гуляй, сколько хочешь и где хочешь. Практически никаких ограничений. Когда мне исполнилось шесть, мама решила переехать и взяла меня с собой. К тому времени у отца уже была другая семья и Райли была совсем малыхой.

– А там, куда вы переехали, тоже леса? – спрашивает Саманта.

– Прерии в основном. Бегать не запрещено.

Я внимательно на неё смотрю, но она упорно избегает зрительного контакта. Делает вид, будто высматривает что-то в кустах.

– Мне очень жаль, что так вышло. Ну, с твоими родителями. И с отцом, – говорит Саманта и уже тише добавляет: – Не представляю, как такое можно пережить.

– Непросто, конечно, – соглашаюсь я. – И дня не проходит, чтобы я не думал о нём. По-разному думаю. Бывает, конечно, злюсь. Из-за мамы. Но в основном вспоминаю в позитивном ключе. Отцом он был хорошим, всегда забирал меня на каникулы в Хестон. Брал с собой на рыбалку, учил управляться со своим зверем. И, знаешь, мне всегда приятно, когда кто-то говорит, что бы сделал или сказал отец в той или иной ситуации.

– Страшно, что ты ничего не мог сделать, чтобы его спасти, – едва слышно произносит она.

– Меня в то время здесь не было, – говорю якобы спокойно, но Саманта каким-то чудом понимает, что у меня на душе, и сочувственно улыбается. И её жалость нисколько не злит, наоборот, придаёт сил, сулит надежду.

Чувствую, тему нужно менять. Но в случае с Самантой я пока плохо понимаю, какие темы лучше не трогать вовсе. Шрам на безымянном пальце, том самом, где носят помолвочные кольца, я заметил ещё при знакомстве. Когда-нибудь я узнаю обо всём, что её беспокоит и что она пережила, сейчас нужно завоевать её расположение.

– Хизер для меня как вторая мать, – болтаю я, хотя за то, чтобы послушать её голос, готов пожертвовать несколькими годами жизни, – она всегда относилась ко мне как к родному. Райли тоже. В детстве мы с ней были очень близки. Потом, конечно, у каждого из нас появились свои друзья и родство отошло на второй план, а из-за учёбы я вообще не показывался здесь два года.

– Райли очень тосковала по тебе, – замечает Саманта.

Они говорили обо мне? А вот Райли не упоминала о Саманте ни разу.

– Я тоже, – признаюсь ей в том, в чём сам себе не признавался. – Но мы часто болтали по видеосвязи. Ты давно в Хестоне?

– Почти год. Мне здесь очень нравится.

– Здесь красиво.

Несколько минут идём молча. Саманта жмётся к обочине, задевая ногами ветки папоротников. Я тоже стараюсь держать дистанцию, чтобы случайно её не отпугнуть. Оглушительно поют птицы, но уже слышится шум трассы, расположенной в пяти милях отсюда. Саманта глядит по сторонам, любуется открывающимися из-за сосен видами. На этом участке дороги и вправду необыкновенно живописные виды. Мы на возвышенности, и за деревьями то и дело проглядывает синяя гладь озера или усыпанная цветами долина. Но я гляжу не туда. Я пялюсь на её профиль и недоумеваю, где были мои глаза, когда я впервые её увидел.

– Ты уже закончил учёбу? – нарушает молчание Саманта.

Вряд ли её так уж волнует этот вопрос, скорее, тяготится молчанием и пытается прощупать мой характер и понять, представляю ли я опасность или не очень. И тот факт, что я стажёр полиции, должен сыграть в мою пользу.