Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 66)

Меня, разумеется, не подпустили ни к чему, кроме как к раскладыванию одеял в кибитке. Я чувствовала себя разбитой, но по-хорошему, как после долгой и тяжелой, но успешно завершенной работы. Тело ныло, но на душе было светло и непривычно легко. Мы спасли мир. Мы были живы. И мы медленно, но верно двигались домой.

Ужин прошел шумно и весело. Даже строгий Асталь пару раз усмехнулся в ответ на какую-то шутку Серана. Я сидела, прислонившись к колесу кибитки, закутанная в одеяло, и просто смотрела на них, на этих таких разных мужчин, ставших мне дорогими друзьями, и чувствовала, как меня переполняет тихая, счастливая усталость.

Когда костер начал угасать, а звезды зажглись на потемневшем небе — настоящие, яркие звезды, а не размытые пятна в ядовитой дымке, — все один за другим стали расходиться на отдых. Меня уложили в кибитку, тщательно укутали, и я, прислушиваясь к привычным ночным звукам — стрекотанию цикад, фырканью лошадей, приглушенному храпу Серана, — стала медленно проваливаться в долгожданный, глубокий сон.

Я уже почти уплыла в объятия Морфея, как скрип дверцы кибитки заставил меня вздрогнуть и приоткрыть глаза. В проеме, залитый лунным светом, стоял Демитр.

Он вошел бесшумно, затворил за собой дверцу и какое-то время просто стоял в темноте, и я чувствовала его взгляд на себе. Потом он тяжело вздохнул, и этот звук был полон такого долго сдерживаемого напряжения, что у меня защемило сердце.

— Марица, — его голос прозвучал низко и с хрипотцой, будто ему было трудно выговорить мое имя.

Он не стал зажигать свет. В следующее мгновение он был рядом, опустился на колени у моего ложа, и его руки, сильные и в то же время бесконечно бережные, обхватили мое лицо.

— Я чуть не сошел с ума, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему. Его дыхание было горячим и неровным. — Целую неделю. Смотреть на тебя и не иметь возможности ничего поделать. Не знать, вернешься ли ты ко мне.

Он говорил тихо, отрывисто, и каждое его слово было выстрадано. Вся его железная выдержка, все генеральское спокойствие, которое он демонстрировал днем, рассыпались в прах, оставив лишь голую, дрожащую от страха и облегчения душу.

— Я не могу потерять тебя снова, — его голос сорвался, и он притянул меня к себе, почти придавив всей своей тяжестью. Его объятия были такими крепкими, что у меня перехватило дыхание, но это было именно то, что мне было нужно. — Никогда. Слышишь? Никогда больше так со мной не поступай!

— Больше не буду, — прошептала я в его плечо, обнимая его в ответ и чувствуя, как дрожат его плечи. — Я никуда не денусь. Я обещаю.

Он отстранился, и в лунном свете, пробивавшемся сквозь щели в кибитке, я увидела влажный блеск в его глазах. Он не сказал больше ни слова. Его губы нашли мои в темноте, и этот поцелуй был не похож ни на один предыдущий. В нем не было ни страсти, ни ревности, ни вызова. В нем была вся боль недели отчаяния, все облегчение от моего возвращения и какая-то новая, щемящая нежность, смешанная с безграничной преданностью.

Мы не говорили больше той ночью. Он просто лег рядом, прижав меня к себе так крепко, как будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку хоть на мгновение. И я, прислушиваясь к ровному, наконец-то спокойному стуку его сердца, заснула самым безмятежным, самым исцеляющим сном за долгие недели.

На следующий день пейзаж начал меняться для Демитра на до боли знакомый. А еще через день зелено-желтые поля сменились рыжеватыми дюнами. А на горизонте, в мареве зноя, замаячили знакомые очертания глинобитных стен и сторожевых вышек.

— Пески возле Фирта! — первым провозгласил Серан, снимая шлем и вытирая пот со лба. — Шеров хвост, я бы никогда не подумал, что так обрадуюсь этому пеклу!

— Гарнизон «Скала», — кивнул Демитр, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали нотки чего-то, кроме усталой ответственности. Почти что радость. — Еще пару дней пути, не больше.

Воодушевление охватило всех. Даже Чефарт перестал язвить и с некоторым любопытством взирал на суровые пейзажи своего бывшего противника. Демитр за эти дни действительно повевелел. Каждую ночь он приходил в нашу кибитку и, прижимая меня к себе, засыпал глубоким, исцеляющим сном.

Спать на песке, несмотря на всю радость от возвращения в обжитую местность, было сущим мучением. Песок забивался повсюду, был холодным ночью и раскаленным днем. Поэтому в нашу кибитку по-братски подселяли Паргуса и Серана. Теснота, храп и вечные шутки Паргуса о «свадебном путешествии под присмотром» стали привычным, почти домашним фоном. Вторую кибитку заняли наши друзья.

Но в тот день нам повезло. На пути попался постоялый двор — убогий, глинобитный, но для нас, истосковавшихся по хоть каким-то признакам цивилизации, он показался настоящим дворцом.

Комнат было всего три.

— По ранжиру, — коротко бросил Асталь, взглянув на нашу разношерстную компанию.

В итоге Чефарт, Дао и Каэл заняли одну комнату — молчаливое и, наверное, самое тактически выверенное трио. Серан и Асталь — вторую, продолжив свое неспешное солдатское сближение. А нам с Демитром досталась третья — вместе с Паргусом.

Паргус, впрочем, выглядел скорее довольным. Осмотрев нашу тесную каморку с двумя кроватями, он с деловым видом заявил:

— Не рыпайтесь, я устроюсь в углу на плащах. Мне и там просторно.

С наступлением темноты воцарилась непривычная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием очага. Усталость взяла свое, и вскоре послышался ровный, глубокий храп Паргуса.

Демитр, уже лежавший рядом со мной на узкой кровати, замер, прислушиваясь.

— Спит, — тихо выдохнул он, и прежде чем я успела что-то сказать, он легко, почти беззвучно поднялся с постели, взял меня за руку и потянул за собой. — Идем!

— Куда?

— Я не могу уснуть в этой каменной коробке рядом с тобой — его шепот у самого уха был горячим, настойчивым.

Он, не слушая моих возражений, на цыпочках вывел меня из комнаты и, словно вор, крадущий самое дорогое сокровище, потянул через темный двор к нашей кибитке.

Лунный свет заливал ее внутренность серебром. Демитр втащил меня внутрь, захлопнул дверцу и, наконец, обернулся ко мне. Его глаза в полумраке горели тем самым огнем, который я не видела в них с тех самых пор, как все началось — безумно влюбленного мужчины, желающего свою женщину и до смерти уставшего от разлук и чужих глаз.

— Я хочу тебя, — прошептал он, прижимая меня к груди и запуская пальцы в мои волосы. — Я просто уже не могу дотерпеть до дома.

Его губы нашли мои в полумраке — нежно, настойчиво, пока пальцы сжимали мою юбку гармошкой, и в следующее мгновение ладони — шершавые, исцарапанные, знакомые до боли — прижались к оголённой коже моего бедра. Я вздрогнула, но не от холода, а от внезапной, долгожданной близости. Он чувствовал это, чувствовал каждую дрожь, и его пальцы скользнули ближе, туда, где я уже жаждала почувствовать его. С моих губ сорвался рваный стон.

— Я так боялся, что не услышу этого, — прошептал он, прерывая поцелуй, пока его дыхание обжигало шею.

— Демитр, — я откинула голову, давая его губам доступ к горлу, и сама удивилась тому, как хрипло и призывно прозвучало его имя. — Замолчи. Просто не останавливайся.

Он не заставил себя просить дважды. Его пальцы ловко расстегнули застёжки на моём платье, и ткань с лёгким шуршанием сползла на пол. Холодный ночной воздух коснулся кожи, но тут же его сменило тепло его тела, прижавшегося ко мне.

Его руки скользили по моим бокам, ладони — грубые, но невероятно бережные, — вырисовывая на коже узоры из мурашек. Он знал, где кожа на моей спине особенно чувствительна, знал, как легкое движение большого пальца у основания позвоночника заставляет меня выгибаться.

— Боги, как я по тебе соскучился, — его голос был густым от желания. — Не только так… во всех смыслах. И вот этому. По тому, как ты дышишь, когда я касаюсь тебя здесь.

Его пальцы скользнули между моих ног, и я резко вдохнула, впиваясь пальцами в его волосы.

— Нравится, да? Я знаю, тебе нравится! — хрипло прошептал он, укладывая меня на одеяла, разложенные в кибитке.

Он отстранился лишь на несколько секунд, когда я растегивала ремень его штанов и стягивала с него рубаху, а затем снова впился поцелуем в мои губы, опускаясь все ниже, пока я не начала умолять. И лишь тогда он раздвинул мои ноги и вошел в меня. Я издала долгий, сдавленный стон облегчения, обвивая его ногами и принимая его ещё глубже.

— Вот так, — прошептал он, и его губы снова нашли мои, пока он начинал двигаться.

Его движения были сначала медленными. Он мучал меня, специально, чтобы продлить удовольствие. Но с каждым новым нашим вздохом, с каждым стоном, вырывавшимся из моей груди, его ритм ускорялся, становясь всё более настойчивым, властным. Я встречала его движения, отзываясь на каждый его жест, зная по едва слышному изменению его дыхания, что ему нравится, как я впиваюсь ногтями в его плечи, как я шепчу его имя, когда волна наслаждения начинает подступать.

— Марица, — он прошептал моё имя, и оно прозвучало как молитва. — Я люблю тебя. Боги, как же я люблю тебя.

Ощущения нарастали. Всё внутри меня сжималось и плавилось под его ладонями, под его губами, под его телом. Мир сузился до тёмного пространства кибитки, до запаха его кожи, смешанного с пылью дорог и полынью, до звука нашего тяжёлого дыхания. Я знала этот путь к кульминации, знала каждый его изгиб, и от этого предвкушение было только острее. Он чувствовал моё приближение, его движения стали ещё более целенаправленными, властными, вышибая из меня последние остатки самоконтроля.