Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 67)

— Со мной, — выдохнул он, и это был не просьба, а приказ, который моё тело было готово выполнить с радостью.

Взрыв был долгим, глубоким, выворачивающим наизнанку. Я закричала, подавившись криком в его плече, чувствуя, как всё внутри сжимается вокруг него в судорожном, бесконечном блаженстве. Он продержался ещё несколько мгновений, следуя за мной, и затем его собственное тело напряглось в тихом, мощном рывке. Он уронил голову мне на грудь, его тяжёлое, прерывистое дыхание было самым честным звуком на свете.

Мы лежали сплетённые, в тишине, нарушаемой лишь затихающим стуком наших сердец. Его руки по-прежнему крепко держали меня.

— Моя! Никуда не денешься, — прошептал он мне в волосы, и в его голосе слышалась усталая, счастливая улыбка.

— И не собираюсь, — выдохнула я в ответ, прижимаясь губами к его ключице. — Ты мой.

Он перевернулся на бок, увлекая меня за собой, так что я оказалась полулежа на нём, щекой прижавшись к его груди. Его пальцы медленно, лениво водили по моей спине, и это прикосновение было таким мирным, таким полным доверия, что слова сами сорвались с губ, прежде чем я успела их обдумать.

— Демитр.

— М-м? — он лениво пробормотал, целуя мой висок.

— У нас будет ребёнок.

Пальцы на моей спине замерли. В тишине кибитки его дыхание стало единственным звуком, и оно тоже прервалось на секунду.

— Что? — его голос был тихим, беззвучным выдохом.

Я приподнялась, опершись на локоть, чтобы видеть его лицо. В лунном свете, пробивавшемся сквозь щели, его глаза были огромными, полными внезапного, настороженного ожидания. Сердце заколотилось где-то в горле, смешав волнение с внезапным страхом. Я собиралась дождаться дворца, лекаря, уверенности. Но в последние дни я чувствовала изменения — грудь набухла, неприятно ныла от прикосновения к ней ткани платья, а низ живота переодически странно тянуло, но не так, чтобы стоило волноваться. Сейчас я была почти уверена и без лекаря. И после нашей близости правда буквально рвалась наружу.

— Я беременна, — повторила я тише, почти шёпотом.

Он не двигался, не дышал. Казалось, время остановилось. Он медленно сел, усаживая меня перед собой. Его руки схватили мои, сжали с такой силой, что кости хрустнули, но боль была ничтожной по сравнению с тем бурей, что бушевала в его взгляде.

— Ты… уверена? — прошептал он.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слезы. Он следил за ними, за каждой каплей.

— Когда ты узнала? — голос его сломался, стал хриплым, чужим.

— После… после всего. Когда я была в Истоке. Я видела его, Демитр. Он сказал, что ему нравится имя Киваль. И… женские дни. Они не пришли, хотя должны были еще недели две назад.

Он отпустил мои руки, его пальцы разжались, и он откинулся назад, на груду одеял, уставившись в потолок кибитки. Его грудь тяжело вздымалась.

— Ребенок, — прошептал он, и в этом слове было благоговение. — Наш ребенок.

Он закрыл глаза, провел ладонью по лицу, и я увидела, как напряглись его скулы, будто он сдерживал какую-то невероятную, всесокрушающую силу. Когда он снова посмотрел на меня, там было нечто первозданное, дикое, бесконечно нежное.

Потом он медленно, очень медленно опустил ладонь на мой живот. Его рука была огромной, тёплой и чуть дрожала. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тому, чего еще нельзя было услышать, но что он уже чувствовал — новой жизни, нашему будущему.

— Ты должна была сказать сразу же, как очнулась! — выдохнул он, открыв глаза. — Марица, ты должна была отдыхать, а не…

— Я сама не была уверена, — перебила я его мягко. — И тебе не стоит волноваться, мы в порядке.

Он наклонился и прижался губами к тому месту, где лежала его ладонь. Этот поцелуй был более интимным, более страстным, чем все, что было между нами минуту назад.

— Сын, — прошептал он в мою кожу. — Киваль Янг. Да, это ему подходит. Это ему подходит идеально.

Он снова положил руку на мой живот, и на этот раз его прикосновение было твёрдым, уверенным, полным обладания и безграничной нежности.

— Слышишь, сынок? — прошептал он, обращаясь к той крошечной жизни, что только-только начала свой путь. — Я жду тебя и клянусь всегда любить и защищать! И тебя, — его голос снова обрел свою стальную твердость. — Я буду охранять вас четверых как зеницу ока. Никто и никогда не причинит вам вреда. Пока я дышу.

Он снова обнял меня, но теперь его объятия были другими — не порывом страсти, а крепостью, надежным укрытием, колыбелью для нашей новой, только что рожденной тайны.

— Может сбежим? Теперь Ледарс точно меня казнит! — вдруг хрипло рассмеялся Демитр мне в волосы. — Сначала за то, что посмел прикоснуться к его дочери, а теперь еще и за внука.

— Он простит, — улыбнулась я, прижимаясь к нему. — И чувствую, нам с тобой еще придется повоевать с двумя заполошными дедами за право самим решат, как воспитывать Иларию, Аэлиана и Киваля!

— Я буду только рад! — прошептал он, вновь меня целуя.

Глава 29

Эпоха деда

Я помню, как уговаривал дочь поехать в деревню и повеселиться на свадьбе. «Отдохни, — говорил я, стараясь, чтобы голос звучал легко и убедительно. — Королевство за неделю не рухнет без тебя». Что ж, стоило лучше прислушиваться к своему младшему магу Совета и к ее интуиции. За эту неделю едва не рухнуло не только королевство, но и мир.

В тот момент я больше всего на свете хотел сделать ей приятное. Видел, как она измотана — этими заседаниями, расследованиями, вечным грузом ответственности, который она взвалила на свои хрупкие плечи. Видел тень усталости в её глазах, обычно таких ясных и внимательных. Ей бы перебирать наряды, болтать с фрейлинами, кружиться на балах, а не скакать верхом по отдаленным уголкам королевства, выполняя работу, на которую не каждый мужчина бы согласился. Вот и пусть посмеётся в кругу старых друзей, потанцует на деревенской свадьбе. Мне казалось, что этот глоток свободы и обыкновенного человеческого счастья будет для неё лучшим лекарством.

И, признаться, была у меня и своя, отцовская, корысть. Пока она была в отъезде, я надеялся, что наконец-то смогу вызвать к себе этого щёголя-генерала Янга и выпытать у него, каковы его истинные намерения относительно моей дочери. Я не слепой. Я видел, как он на неё смотрит, как они обмениваются взглядами, полными давно забытого и вновь вспыхнувшего напряжения. Он не мог знать, что Марица — принцесса, а значит, мог иметь и иные намерения, кроме женитьбы. Но Марица упрямо хранила молчание, отшучивалась, уходила от ответов.

А потом мне доложили, что Янг объявил всему гарнизону, что Марица — его невеста. Что дочь купила дом в городе, в котором они несколько раз в неделю ночевали вместе с детьми.

Будто мне было мало Истера, который перед самым началом подготовки предложения о заключении политического союза с принцессой Феорильи, умудрился завести тайный роман с Джеларой, дочерью графа Эренталя! И тоже скрывал, думал, что старый отец ничего не замечает.

— Неужели я такой плохой отец? — эта мысль вонзилась в самое сердце, острая и беспощадная. Да, пятнадцать лет я был для Истера лишь королем, чьё одобрение он безуспешно пытался заслужить, в то время как я, ослеплённый горем и жаждой мести, видел в нём лишь наследника, а не сына. Да, я не воспитывал Марицу, просто потому что не поверил в ее видения о своей смерти. Но ведь в последние пять лет я пытался всё исправить. Все больше разговаривал с Истером на отвлеченные темы, позволил Марице работать моим личным магом. Я учился шутить за ужином, слушать их бесконечные споры о магии и тактике, терпеть их молчаливое недовольство, когда я снова переходил в режим «Его Величества». Я любил их! Обоих! Даже тогда, когда ненависть к Истеру душила меня, я все равно любил его! И всегда хотел для них только счастья. Но, видимо, корона и трон стали между нами стеной, сквозь которую не пробиться простому отцовскому слову. Они видят в мне прежде всего короля, а уж потом отца.

Неужели мои дети так боятся меня, что не могут доверить самое сокровенное?

И в тот самый миг, когда чаша моих отцовских терзаний переполнилась, мир решил обрушиться мне на голову в самом прямом смысле.

Я помню, как очнулся, и первая мысль была о них. О Верании, об Истере, о Марице. И те два дня, пока жена и сын все еще пребывали в том же странном забытьи, я, если не был занят государственными делами, сидел у их постелей по очереди, держал Веранию за руку, гладил волосы Истеру и слушал эту гробовую тишину, нарушаемую лишь нашими с Джеларой шагами, которая не отходила от моего сына и жены ни на шаг. Она была тихой, но не робкой. В её заботе не было подобострастия, лишь искренняя, глубокая привязанность к Истеру. Она приносила еду, меняла воду, без слов понимая, когда мне нужно побыть одному, а когда — молчаливое общество. Она была умна, тактична, и я ловил себя на мысли, что не могу представить для Истера лучшей жены, чем она.

Я смотрел на сына, на его спокойное, отрешенное лицо, и впервые за долгие годы видел просто мальчика. Того самого, который когда-то прибегал ко мне с содранной коленкой и сломанным деревянным мечом. Я просил у него прощения, обещал самому себе быть лучше. Сильнее. Добрее. А Верания… Боги, я смотрел на её лицо и понимал, что готов отдать трон, корону, всю свою власть, лишь бы снова увидеть в её глазах тот самый свет, что появился в них после возвращения Марицы.