Александра Елисеева – Снежник (страница 15)
Про меня же, запертую в своей конуре-клетке, все забыли, оставили в кои-то веки в покое и бросили одну… помирать. А что я выжить могу без ценной лекарской помощи, никто из них и думать не смеет. Мне же не привыкать справляться в одиночку с недугом.
Черные саднящие синяки сходили с меня будто бы нехотя. Но сейчас вместо них на моем теле красуются лишь уродливые бледные пятна. А еще теперь могу глаза разлепить, заплывшие после накрывшего меня марева лисьего гнева. Меня беспокоят лишь ребра: бока-то Аэдан мне знатно помял. Поломанным хрупким костям нужно время срастись, стать снова едиными, целыми.
Но спустя неделю долгожданного покоя обо мне вспоминают. В мою комнату-клетку входит сам норт. Уверенный, собранный, будто он и не лежал недавно, умирая в бреду. Кожа его идеально и гладко выбрита, и пахнет он по-человечески сильно и приторно-ярко.
Цепко, пристально он оглядывает меня, подмечая безобразные пятна на коже и полосы от заживающих ссадин. Его глаза в тот же миг темнеют. И я чувствую от него странную помесь — мягкое и сладкое удовлетворение вперемешку с сильным и бурным гневом.
Он не говорит мне сперва ничего, сжимая сухие губы в тонкую линию. Садится неспешно в большое светлое кресло. Ведь, хоть и силится всем показать свою мощь, я по-прежнему от него ощущаю слабый душок болезни. Потом иронизирует:
— Вижу, тебе без меня не слишком сладко было, — ухмыляясь, он мне сообщает.
И Таррум неправ: устройте мне бойню того пуще, хлеще, но избавьте меня от назойливых людей-насекомых, всюду исступно преследующих меня. Не могу больше находиться среди них, их навязчивого яркого запаха.
— Хотел тебе сказать «спасибо» за то, что предупредила о яде заранее меня. — Ларре нагло продолжает. — Но об этом, похоже, уже позаботились и без меня. Пришел задать тебе лишь один вопрос. Кто подсыпал отраву в вино?
Я смеюсь ему прямо в лицо. А оно тут же искривляется, пораженное яростью.
— Думаешь, скажу тебе? — с ненавистью бросаю ему.
Норт смотрит мне прямо в глаза, нагло, нахально. Кидая мне вызов. И с довольством мне уверенно отвечает:
— Да.
В тот же миг мое тело скручивает в пружину тугая досадная боль. Я морщусь, но прямо стою, хотя ноги от его мощи трясутся. Норт давит силой, заставляя упасть и поджать хвост. Но кем бы он ни был, меня, даану, ему не сломить. Я родилась с такой же силой в древней, могучей крови. Хотя иной другой бы уже давно, подчиняясь, ниц пред ним пал, на духу выкладывая все, что он знает…
— Кто? — повторяет он.
Отступать норт Таррум отнюдь не привык. И тут у меня, его магией лишенной сил, рождается странная, безумная мысль. Сама, как он желает, встаю на колени, на холодный дощатый ледяной пол.
Всем телом ощущаю его радость от моего пораженья. И с поддельной яростью, будто он меня действительно одолел, легко вру:
— Аэдан.
На его бледно-неживое лицо падает тень. Предательство бьет его сильнее кинжала. А думаешь, Ларре, не больно мне было, когда ты убивал моего дона? Легко, когда твои люди один за другим резали моих волков, окропляя чистый снег их жгуче-горячей кровью?
Твои мучения, мой норт, мне слаще всего иного. Пусть тебе будет больно, пусть! Как хочу, чтоб сторицей тебе вернулись все несчастья, на которые ты меня обрек. Только тогда успокоюсь.
А тем временем Таррум встает, и поднять ему непросто отяжелевшее от болезненной слабости тело. И он покидает покои, опостылевшие мне, не проронив больше ни слова. А я с облегчением перевожу дух.
Не поймал! На моей лжи меня не поймал. Удалось мне-таки его провести, убежденного в своем собственном непоколебимом могуществе.
А на следующее утро я узнаю, что волей Таррума Лиса не стало. Ларре убил-таки его за измену, клятвопреступничество. Ведь всего более претит непоколебимому холодному норту предательство. А у меня стало на одного врага меньше.
И все ближе я к своей такой желанной, но все еще далекой цели.
Глава 7
Когда я вижу эти светлые глаза с искорками, мне становится дурно. Потому что гляжу прямо в лицо Ильяса. И у призрака, стоящего предо мной, такие же волнистые мягкие волосы, что цветом не темнее песка, и те же, будто высеченные кенаром, острые скулы.
А пахнет мужчина… знакомо, но не так. И стоит понять мне это, как наваждение быстро спадает. Тогда я понимаю, что глаза незнакомца не столь ярки, как были у Ильяса, а кожа моложе и глаже. Другой. Не тот, что желал мне помочь вопреки воле всесильного норта.
— Дарий! — слышу за спиной громкий грохочущий голос.
— Инне! — приветствует его незнакомец.
Они обнимаются, будто друзья. И я чувствую исходящую от обоих невесомо-сладкую радость. Только в запахе Инне она смешивается с неприятной и затхлой горечью…
— Вот, слышал — вернулись вы, — делится Дарий. — Повидаться приехал. А Ильяс, не знаешь, где?
Инне встречается со мной взглядом. От него веет злостью и леденящим холодом боли. Он молчит, не спеша дать ответ на нежеланный, неприятный вопрос, повисающий в воздухе. И избегает смотреть на приехавшего издалека старого друга.
— Дар… — наконец, Инне с трудом произносит. — Ильяс… Он… Он… погиб. С нами нет его больше…
Кожа Дария будто сереет. Он разнимает вмиг онемевшие губы и тихо шепчет:
— Ты шутишь, да? — сам себе не веря, он говорит. — Шутишь?..
— Нет, — отвечает твердо Инне.
Дарий вытирает вдруг выступившие на лбу капельки горклого пота. Его сердце стучит бешено, быстро.
— Он не мог умереть. Не мог! — кричит мужчина отчаянно, и в голосе его мне чудится пронзительно острая талая боль. — Он жив! — не в силах найти в себе силы поверить, он машет головой.
— Нет, — подходит к нему вдруг появившийся Брас. — Твой брат мертв. Мы все видели.
— Как? — едва-едва произносит весь бледный, словно неживой Дарий.
Инне смотрит на меня с яростной поглощающей ненавистью и сквозь зубы шипит:
— Волки его загрызли.
Потухший взор брата Ильяса вдруг проясняется:
— Какие волки в Кобрине? — спрашивает он, и в его тихом голосе мне чудится след появляющейся надежды. Вот только он не ведает, где, на самом деле, скончался светлоглазый айвинец…
— Что ты говоришь, Инне? — ругает приятеля Брас и почти беззвучно, чтобы Дарий не слышал, угрожающе добавляет. — Таррум услышит — за такие слова следом отправишься за почившим, — и только после мужчине, узнавшему страшную весть, поясняет. — Ильяс ослушался приказа норта. А тот, сам знаешь, на расправу скор…
— Ослушался? — Дарий, не веря, переспрашивает. — Ильяс?..
— Да, — отвечает Инне, смотря куда угодно, но не на того, кому говорит.
— Да быть того не может! — гневно восклицает брат погибшего. — Ильяс воевал с Таррумом в Красной битве! Прикрывал ему спину! Верен был!
— Твой брат хорошо служил своему норту, — примирительно говорит Брас. — Но все-таки обстоятельства сложились так, что он вынужден был поступить так, как поступил.
— Приказа, сказываешь, ослушался! Да что сделал Ильяс такого? Почему Таррум не проучил его, не сослал моего брата долой с глаз в провинцию? Почему норт предпочел выбрать ему смерть? Ведь Ильяс не раз жизнь тому спасал, раны чужие на себя принимая.
— Не могу рассказать тебе, Дарий. Прости. Но за тот приказ, поверь, убить норт вправе был.
— Лжете вы! — кричит Дарий с яростью.
— Дар, послушай… — просит Инне. Но друг его прерывает:
— Нет! Ни слова больше!
Дарий уходит. Лишившийся сил, он ступает тяжело, грузно. Звук его шагов уносит вдаль по коридору звучное эхо. А на темнеющий впереди силуэт смотреть мне столь нелегко, что в грудной клетке чувствую, как боль изнутри режет.
— Как бы дел не натворил, — бормочет Инне.
— Не натворит, — машет Брас головой, а затем мне ожесточенно, пока нет никого постороннего рядом, бросает. — Что застыла, шавка? Чего вылезла из своей конуры?
Я рычу, скаля клыки. И хоть не страшна я должна быть ему, Брас все равно на шаг отступает. Но все же в чем-то он прав: сама жалею, что здесь оказалась. Не хочу до дрожи, до одури видеть больше брата Ильяса, глядеть в белесо-светлые знакомые большие глаза.
И сама я виновата, что из комнаты вышла. Мою дверь-то закрывать прекратили, жаль только из поместья так легко не выберешься — тут за мной неустанно следят: прислушиваются к каждому едва слышному шороху, внимательно наблюдают за малейшими колебаниями черных теней, не давая мне и шанса, намека, на такой желанно несбыточный и прекрасный побег.
Ведь зверя сколь не корми, все равно его, дикого, в лес тянуть будет…
Поморщившись, норт пьет холодную горькую воду. Оскоминой ложится она на язык, жалит его иглами. Но все же проглатывает Ларре неприятное и терпко-кислое лекарство, вяжущее рот. А сам ведь уже ни слабости, ни сил упадка не чувствует. Между тем лекарь его поучает:
— Виллендский снежнеягодник крайне опасен, — терпеливо разъясняет он. — А плоды его самые ядовитые среди кустарников этого рода. Вам, норт, повезло, что у меня оказался нужный антидот. А яд этот ведь очень коварен: если вы сейчас прекратите отвары пить, недуг к вам вскоре вернется.
Меж тем перед глазами Ларре стоит лицо бывшего друга. Того, что сам отраву в вино терпкое ему и добавил. Предал он своего норта. Не пожалел. Не поскупился на яд.
И до последнего ведь свое участие отрицал. Божился, клялся, обещанья давал. А лицо ведь до боли честное, что так поверить ему и хочется. Лицемер. Обыграл Ларре да как легко!