Александра Елисеева – Снежник (страница 16)
А подчинить его, как прежде волчицу, Таррум уже не мог — не в силах был. Больной, он и Лию-то с трудом прижал, а как она рвалась, гадина! Сдавленная силой его могущества, солгать ему не могла — пришлось ей поверить, не пытаясь снова прибегнуть к дремлющему в крови беспокойному колдовству, не пытаясь на Аэдана-предателя его нагнести.
А рука у норта ведь чуть не дрогнула. Чего стоило ему держать ее прямо, протягивая
— Пусть это будет последняя ваша ошибка, норт. Береги себя, Ларре!
Ларре закрывает глаза. И сквозь тонкие на них веки видит, как оседает Аэдан и хрипит, хватаясь за горло. Изо рта его катится белая буйная пена, а малахитово-серые глаза закатываются и наверх смотрят. На белках виднеются кровяно-красные извитые ленты-сосуды. Лопаясь, они все сплошь в страшно-алый окрашивают. Аэдана рвет, выворачивает прямо на пол, на дорогой прежде мягкий бергский ковер.
Его не жаль. Жаль, что Ларре доверился ему, этому мерзкому, гнусному ничтожеству. А тот ведь не выдал таинственного врага даже, умолчал, кого ради старался.
Интересно, Таррум тоже валялся так, в бессилии хватаясь за горло, будто желая то разорвать? «Мучайся,
Потом жизнь в глазах Аэдана погасла: сперва напоминала она тлеющий уголь, затем огонь силы притих, чтобы навсегда исчезнуть. Поверженное тело предателя унесли слуги. Ларре не желал знать, что с ним стало потом.
Сейчас Таррум думает о другом. О письме, что в тот проклятый вечер, когда отравили его, за ужином получил. Которое читал, наслаждаясь лиеским выдержанным рубиново-блестящим вином.
Его просили приехать как можно скорее. А он подвел из-за яда, что в кубке серебряном был. Спешить придется ему только сейчас.
Садится Ларре в глухую карету. На двери виднеется высеченный родовой герб — колючий чертополох, овивающий крупного матерого волка. Тот самый геральдический знак, что еще прадед придумал. А Таррум ведь не принадлежит ни к древней, близкой к императору ветви, ни к иному старому кобринскому роду. И потому сиятельным ему никогда не стать. Остается ему лишь ощущать снисходительность высшей знати да ловить их надменные, презрительно колкие взгляды. Много крови еще уйдет прежде чем, наконец, род Таррумов избежит этой ядовитой чванливой спеси.
А крышу покатую глухо бьются холодные дождевые капли. Размеренно, негромко стучат они, ударяясь о пласт ровный железа, блестящего даже в тусклом свету. Слушает Ларре их песнь и думает, что зима в Аркане совсем не похожа на ту недавно увиденную им, невообразимо, бескрайне прекрасную. Другую — морозную, студеную, снежную. Ту, что царствует в ледяном воинственно суровом далеком Айсбенге.
И нет ведь в зимнем Кобрине только чарующего волшебства, что и сейчас манит на полуостров так сильно. А Айсбенг все не желает его отпускать. Легко же забыться, так просто перестать мыслить о холоде, сводящем с ума, и о голоде, сводящем желудок. И о волках, что его так рьяно, так яростно, сильно всем духом своим ненавидят…
Айсбенг прекрасно немилосердно жесток. И любого погубить запросто может.
Но не его. Ларре выбрался из этой липкой, приставучей узорчатой паутины. Да только как перестать думать о ней?
На снежный сияющий холм похож виднеющийся вдали арканский дворец императора. А выше этого здания в Кобрине не сыскать. По фасадам его обрамляет изящная, искусная колоннада — тридцать мраморных статуй натиров, тех самых, что по преданиям на сильных плечах своих держат тяжелое бескрайнее небо. А стены дворца не просто светлые, как принято в Кобрине, они как белила ярко искрятся. Белый — цвет императорского древнего рода.
По велению покойной императрицы окружает двор прекрасный сад, которого нигде больше не сыщешь. Деревья растут в нем сплошь светлых пород, а по весне виднеются цветы лишь с белыми лепестками. Их столь много, что как зацветут — кажется даже, будто все засыпано снегом ярким, слепящим глаза.
Раньше Ларре так тоже думал — пока на полуострове далеком не побывал. Теперь дворец потерял для него былую прелесть: поглощающее очарование больше не кажется норту бесконечным и сильным. И чудится Тарруму в нем, в каждом холодном камне и в каждой светлой ветви — обман.
Ларре проходит уж мимо него, как, вздрогнув от страшной разящей догадки, назад оборачивается. А изящные кроваво-багряные ветви все никак не желают скрыться от его зоркого, цепкого взора…
— Что это? — спрашивает норт у прислуги.
— Господин, это снежнеягодник или снежник по-нашему, — охотно поясняет садовник. — Вы не смотрите, что ветви красные. Это сейчас он такой. А как зацветет… Цветы у него молочно-белые и пахнут, что дурман, а плоды, как снег упавший…
Он еще продолжает рассказывать про редкий и ценный кустарник, но Ларре его больше не слушает. Уходит, стараясь не думать, что, возможно, именно с этих ветвей некогда собрали те округлые сочные ягоды. А они ведь лишили его верного друга и едва не погубили его самого…
Во дворце Таррум проходит, не заглядываясь ни на вычурные богатые фрески, ни на бесценные картины, висящие в старинных напыщенно-золотых рамах. Идет он уверенно, твердо, направляясь в холодное западное крыло, и минует скучающую охрану, несущую пост в форменных мантиях.
А ведет его Кастар, личный секретарь сиятельного лорда Вингеля Альвеля. И сразу же провожатый бесхитростно затевает с появившимся Таррумом непростой разговор:
— Слышали новость, норт? — делится с Ларре Кастар, — На днях во дворец налару явился.
— Как? — удивляется Таррум. — Наданию отделяет от нас… — произносит он было. Но его, не слушая, в тот же миг уверенно, но без злого умысла прерывают:
— Океан, знаю, — вмешивается секретарь сиятельного лорда. — И оттуда до Эллойи плыть, вйан знает, сколько времени. Только Амислер Вайссел не плыл, а легко
Но Ларре в это трудно поверить:
— Да быть того не может, Кастар! Разыгрываете вы меня, — недоуменно он говорит.
Собеседник догадку же не подтверждает:
— Если бы так, норт. Кого хотите — спросите, все подтвердят. Да только оказывается, некоторым доступны такие силы, о которых обычные люди и помыслить не могут…
— И что же вы, Кастар, хотите меня убедить в то, что в Надании живут сплошь одни колдуны? — хмурясь, иронизирует Ларре.
— Отнюдь нет. Что вы, норт, — сокрушаясь, советник качает головой. — Но правитель их, налару, все же относится к таковым. Кто и подумать мог только?
Кто и подумать, действительно, мог? А Кастар ведь не тот человек, что врать будет, придумывать, домысливать или хитростно сочинять. И все же сейчас поверить ему Тарруму трудно. А тем временем советник Альвеля говорить продолжает:
— Вайссел прибыл к нам злющий, как вйан, — рассказывает дальше Кастар. — Ну и страху же он на дворец нагнал! Один император наш не дрогнул, не испугался. А налару дурную весть узнал, вот и примчался. Подумал, что мы, кобрицы в том виноваты.
— Что за весть? — спокойно спрашивает Ларре, хотя в его душу, черство привычную, когтями вцепляется жалящий холод.
— Говорят, посол наданский ехал к нам, Новвел, — отвечает ему собеседник. — Он приходился молочным братом налару. Да прибили его. Только оказалось, что не у нас это было, а на полуострове, в Айсбенге. Разобрались — волки вроде загрызли. А мы ни при чем. Жаль не знаю я, поверил ли Вайссел нашему императору, но уехал он с миром.
— А уехал когда?
— Вчера на ночь глянули в покои его — исчез. Видно, тем же путем домой отправился…
«…Если бы не отрава в вине, с налару я встретился, — думает Ларре. — А тот, говорят, и мысль чужую уловить легко может, что мотылька, и узнать даже самую бережно хранимую страшную тайну». Только мог ли помыслить о приезде правителя Надании человек, что так ловко распоряжался Аэданом, побуждая преподнести своему норту крепкий яд, коварный и подлый?.. Или это случайность, нелепое совпадение?
А Кастар тем временем отворяет тяжелую резную дверь, что открывается будто нехотя, с пронзительным и режущим скрипом. Ведет же она в зеленый императорский кабинет, где заседает сиятельный лорд Вингель Альвель. Уходит секретарь, чтобы предупредить своего господина о прибытии Таррума. Затем провожатый назад возвращается и прощается с Ларре. Кастар исчезает, легко затерявшись среди путаных, бесчисленных коридоров дворца.
Норт же находит Альвеля, сидящим в мягком глубоком кресле. Вингель приглаживает свои знатные густые усы, завивающиеся кольцами на острых концах. Сиятельный в своих думах не замечает, как начинает постукивать пальцами по громоздкому столу, сделанному из благородного дуба. А руки его, несменного, закаленного жестокими битвами, грубые, в мозолях и трещинах.
Вингель никак не походит на других приближенных лордов кобринского императора, на тех, что и кенара никогда не держали. Только опасны другие сиятельные пуще клубка разъяренных змей, а росчерком их перьев вершатся судьбы иных людей, не столь родовитых.